Девяностые. Великая русская депрессия
31 декабря 2025 года мы с Артемием Сычом устроили дестрой на канале «Обыкновенный Царизм»: весь день публиковали посты о России с 2000-го по 2025-й: 26 записей, бегло охвативших историю нашей страны за первую четверть XXI века. 100 тысяч знаков за день — сверхпроизводительность! Я начал рано утром, мы закончили за два часа до боя курантов, и это было эпично.
Историческая хроника традиционно не так хорошо заходит публике, как актуальная политика, леденящие душу истории или национал-бурлеск, но без неё никуда. Уважающее себя политизированное издание должно иметь свой взгляд на исторические события, и доносить его. Я решил заняться этим.
Многие сравнивали наши с Сычом забавы с текстовой версией программы «Намедни» Леонида Парфёнова (который настолько скис, что не хочется думать, иноагент он или нет — на всякий случай скажем, что да). Но, например, в СССР были свои «Намедни» — цикл «Летопись полувека», выпущенный на ТВ в 1967 году, к 50-летию Октября. Он сделан по тому же принципу «один год — одна серия», гораздо более политизирован, драматургически последователен и заслуживает отдельного разбора и с профессиональной, и с идеологической точек зрения. Удивительно, как стиль и благородство с подачи материала (что очень хорошо чувствуется именно постфактум, на фоне несколько фиглярской манеры Парфёнова) соседствуют с закадровым текстом, пестрящим выражениями формата «ляпы из школьных сочинений»:
Руки человека сильны. Они ещё сильнее, когда умны. Этот человек заменил семь тысяч землекопов. Мощь его рук родилась в тот год в Свердловске.
На территории Сибири могло бы поместиться три Индии. А чудес здесь и того больше.
Понимали — земля не Врангель, шашками много тут не наковыряешь. Но очень уж наболела и опостылела нужда
Смерть любого человека, которого знаешь — неожиданность. Сталина знали все.
Тем не менее, с задачей охватить полвека советской истории создатели цикла справились — пускай в процессе иногда им и отказывало чувство языка — и при случае мы обязательно обратим на него внимание.
У меня родилась мысль повторить нечто похожее, только с улучшенной динамикой, и пока без видео: тексты дешевле производить, удобнее и быстрее потреблять, а видео или фото всегда при случае можно вставить и в интернет-страницу. Посвящать отдельный лонг каждому году с 2000 по 2025 всё-таки избыточно, и от подобного формализма я решил отказаться. Однако, прежде, чем приступить к летописи первой четверти XXI века, логично сделать к ней подводку — то есть, осмыслить русские 90-е. Первое десятилетие Российской Федерации, как бы тамбур между советской и современной Россией.
Я обращался к этой теме во времена пандемии ковид — часть наработок из старых текстов пригодится нам в новом цикле.
Итак, «Летопись полувека» — 1917-1967. Классические «Намедни» — 1961-1991. Наши тексты — 1991-2025.
1991-1999
Михаил Козырев в музыкальной передаче «Земля — воздух» — была такая в конце нулевых — пояснял, что патриотические песни — это нытьё про Россиюшку. Типа «Алиса — Мама».
На моей земле, видно, так повелось
Всё не слава богу, всё не так, как у всех
То ночами маемся, то засветло пьём
Стороной взглянуть — и смех, и грех
Ой, мама, мама, больно мне
На самом деле это польско-еврейская разновидность патриотизма. Боль поляков понятна. Государство то есть, то нет. Если есть — его ещё надо найти. Сегодня Польшу двигают на 300 километров вправо, завтра на 500 влево. Послезавтра, того и гляди, передвинут вниз. Куда-нибудь в Африку.
У евреев ещё хуже: клочок земли, и за тот боролись сорок тысяч лет. Центровой объект — стена плача. Отовсюду прут арабы. Еврей почему-то всегда жертва, в монетизации лузерства они достигли небывалых высот.
К сожалению или к счастью, русские — другой народ. Они не ноют. Русские слёзы — это пьяные сопли. Вещь, порою необходимая для психологической разгрузки, но сами по себе они не стоят ничего. Слушать про «Маму» без водки никому не придёт в голову.
Как так получилось — понятно. Зима пять месяцев в году. Смотреть на этот мрак невозможно, с ноября по март любому нормальному человеку хочется повеситься. Поэтому русские бодрятся: «Мороз и солнце — день чудесный!» И так полжизни. Иначе и сам сойдёшь с ума от хтони и безысходности, и окружающих сведёшь в могилу.
Поэтому в России не любят нытиков. Дело не в какой-то исключительной брутальности русского народа. Просто и так холод собачий, а тут ещё этот ходит, гундит. Холодно ему, видите ли.
Поэтому же в России очень слабо и поверхностно приживается этика жертвы. Если русскому сделать больно — первое, что он скажет: «А мне не больно». На автомате. Если русского человека пытать утюгом — он будет орать, это физиология. Но как только утюг выключится — всё сразу же станет хорошо. Ну утюг. Ну горячий. Дело житейское. Было и прошло. Вот, смотри — шрам остался. Прикольный. Что говорить, если даже питерский еврей Бродский первое, о чём просил после случившихся с ним репрессий — не драматизировать произошедшее.
Всё это не хорошо и не плохо, а просто пять месяцев подряд в среднем минус восемь градусов. Такая в России жизнь, такая культура. «Мороз и солнце — день чудесный».
С этой точки зрения совершенно объяснима популярность просоветских блогеров — всех этих Бэдкомедианов и Гоблинов. На первый взгляд перед нами людоеды, оправдывающие Сталинские репрессии, да ещё и с идиотскими шуточками. Но людоедов ненавидят даже дикари, а тут люди имеют широкую популярность среди россиян. Почему? Поэтому. Репрессии чудовищные, но если по поводу утюга постоянно сокрушаться — нация сойдёт с ума. Особенно когда пытали десятилетиями. Поэтому она хорохорится: «А мне не больно». «Смотри, какой шрам».
По эпохе девяностых стоит бессмысленный плач. Одни ноют, потому что они ушли. Другие — потому что случились. Но всё это опять польско-еврейские тёрки. Русским не больно.
Русские девяностые — главная эпоха на сто лет вперёд. Это русская великая депрессия. Также, как и американская: фактурная, яркая. Ключевое слово — не «депрессия», а «великая». Это шрам от утюга на русском теле, который сам русский с удовольствием показывает и рассматривает.
Фотографии России девяностых очень легко найти. Эпоху на них сразу видно. По всему. Цвета плёнки, артефакты, одежда, лица, сюжеты, пейзаж, интерьер. Отличить 2010-й от 2020-го можно, но не всегда, и различия выдают какие-то мелочи. 1995-й виден сходу и во всём. Девяностые — самые узнаваемые, причём едва ли не за всю историю России. Даже начало и конец по фото легко отличить.
Девяностые одновременно очень яркие и очень мрачные. Яркие этикетки, одежда, реклама. Мрачные дома, улицы, атмосфера. Девяностые — разукрашенный мрак. Феерия красок на фоне советской серости. Из неё убрали даже красные вкрапления в виде агитплакатов про КПСС. Сегодняшние ребята, пытающиеся отсылать к девяностым в своём творчестве, про эту серость забывают, напирая на яркость. Иные наоборот педалируют хтонь. Получается не то. В обоих случаях нет необходимого контрапункта, который придаёт эпохе объём.
Девяностые прокурены. Яркие шмотки девяностых пахнут табаком. Курили все и везде. Курить было нужно. Не курить было подозрительно — хуже, чем не пить. Курение — главный фетиш эпохи.
Мягкие пачки. Поштучные сигареты. Канувшие в лету табачные бренды и одна из легендарнейших фотографий 1993 года про «Свидание с Америкой» на фоне сгоревшего Белого Дома — реклама сигарет L& M. Дым в клипах, Наталия Медведева с сигаретой в «Акулах Пера», знатоки «Что-Где-Когда», смолящие в музыкальных паузах. «Дай закурить» как наезд. Совершенно уникальная, совсем иная атмосфера курящих баров — табачное марево, в котором жизнь шла без перерывов на шустрые и унизительные перекуры у дверей. Земфира оставит сигареты на память в своей великой песне 2000 года. Нулевые тоже будут курящими — Павел Воля в Камеди будет выходить с сигаретой на сцену — но всё-таки сигаретный дым изо рта нулевым уже не так идёт.
Прокуренные шмотки — совершенно рандомно входившие в моду — прекрасны в своей первобытной неказистости. Турецко-японское нечто, волей высшего провидения ставшее легендарными русскими брендами — USA California, Boys, Yes-No. То же самое с брендами другими. Бандитский Союзконтракт завозил из Голландии Херши Колу и спирт Рояль — это бизнес-коллаб десятилетия. Куда там нынешним стартапам.
Девяностые — последнее неироничное время. При этом цинизм, в Первом Мире бывший частью постмодернистской игры, в России был реальной ценностью — после семидесяти лет идеологического маразма и химер. Этого не понимают те, кто пытается провозгласить сегодня новую искренность. В русских условиях это то же самое, что вторая свежесть. Искренность в России всегда была, никуда не девалась и не нуждается в уточнениях.
Девяностые — время прививок ото всего, что опасно. Сталинские репрессии были государственным террором. Девяностые — это анархическое гуляй-поле. Люди, выжившие в эту эпоху, знают всё. Нации, прошедшей через эти десять лет — нечего бояться.
Перелом в общественном сознании отлично выражал фильм «Всё будет хорошо» Дмитрия Астрахана. Сейчас это сложно понять, но до него десять лет подряд на экранах шла чернуха и безнадёга с героями, которые путаются в собственных соплях и не вызывают ничего, кроме жалости и презрения. В фильме «Всё будет хорошо» герои действуют, и побеждают потому, что действуют. Молодой математик уводит себе девку, потому что сильнее и умнее её жениха. Девка уходит к математику, а не остаётся с женихом из жалости. Отвергнутый музыкант обещает через год приехать к суке на белом Мерседесе — и приезжает. Дед прёт на инвалидной коляске, прицепившись к грузовику, чтобы повидаться с бабкой, которую он нашёл в доме престарелых. Этика успеха и культ силы пришли на смену позднесоветскому раскисляйству, и пусть и похоронили много хорошего, что было в советской цивилизации — однако, стали основой для обновлённой России, и остаются ею до сих пор. Герои-тюти теперь уже не воспринимаются. Другое время.
Великая русская депрессия. Пивко у метро, ларьки, травка в спичечных коробках. Последнее поколение без интернета и первое — без школьной формы. Клетчатые челночные сумки, мексиканские сериалы, ловля такси рукой. Дети играют во вкладыши, фишки и тетрисы, у богатых — гейм-бой, но взрослые игры приходят к ним слишком рано, а правила некому объяснить.
Трагическое и прекрасное время, вызывающее у любого русского что угодно в диапазоне от восхищения до страха. Что угодно, только не заунывный плач, раздающийся сегодня изо всех официальных щелей российской пропаганды. Этот шрам с нами навсегда, и он украшает нас.
Его так увлекательно разглядывать. Пусть другие плачут, нам не больно.
Девяностые — эпоха градоразрушения, породившая феномен эстетики ебеней. Хтонических снимков городских окраин, где когда-то пытались обустроить жизнь, а потом решили, что всё неправильно. Вся окружающая реальность так и выглядела. Словно в Припять заново вселили людей через 30 лет после Чернобыля.
Строить перестали, недостроенные дома превратились в наркопритоны и места кровавых разборок. Парки были готовыми декорациями к фильмам ужасов. Помню свой, Перовский. Аттракцион «Солнышко» скрипел — пьяные подростки сами его раскручивали и зависали на опасной высоте. Американские горки превратились в зловещую груду огромных ржавеющих синусоид. По ним, тоже пьяные, гуляли пешком. Иногда с треском падали, расшибая лбы и ломая руки. Тир сожгли и оставили стоять, обугленным. На трибунах стадиона пили водку, потом шли играть в футбол и городки. На обшарпанной сцене давно никто не выступал, только какая-то шпана пела кривыми голосами под гитару. «Стоит сосна, река жемчужная течёт». Освещение едва работало, и особенно эффектен парк был в сумерки — когда разваливающийся Ленин посреди аллеи смотрел на то, как погибает созданная им цивилизация, и сам погибал.
Нас, людей с развитым воображением, возбуждали эти античные развалины. Таинственная и гиблая Советская Россия была притягательна. Мы не спешили погибать вместе с нею. Любой пейзаж намекал, что никаких ограничений, законов и рамок больше нет. Они когда-то были, но теперь всё. Нам предстояло осваивать заброшенную планету.
Макабрическая атмосфера русских городов эпохи нашей великой депрессии развивала в нас неповторимое ощущение абсолютного выхода за любые рамки. Рамок не было изначально — напротив, любой окружающий пейзаж словно намекал, что их и не должно существовать. Даже так: они когда-то были, но теперь их нет. Детские площадки — а особенно навесы на территориях детских садов и школ — становились барами. Вчерашние ДК — полусквотами или рок-клубами. Закрытые автодромы в парках — ублюдочными дискотеками. Заброшенные аттракционы, покосившиеся ограды, выломанные заборы, разваливающиеся памятники Ильичу и всякому коммунизму — всё это было мёртвым, и воскресало только через нашу волю. Это было не современным продуманным редевелопментом заводских цехов под творческие кластеры. Это было хаотичным приспосабливанием разрушенной реальности к простейшим потребностям. Мы были пионерами, нашедшими оставленную прошлой цивилизацией планету. И мы осваивали её, не считаясь ни с какими правилами.
Это породило такой уровень вседозволенности и парадоксальности мышления, который теперь тяжело даже представить. Абсолютный хаос в городах, и такой же в головах — угнетал, ломал, уничтожал целые поколения, привыкшие ко старому порядку. Но он же — заставлял нас изучать и познавать жизнь в её первооснове. В её предельном многообразии сценариев, поступков, человеческих трагедий. Такого многообразия теперь уже нет.
Целая нация оказалась не на распутье, где можно пойти прямо, направо, налево или назад с понятными результатами. Она оказалась в поле, где вокруг — только горизонт, и на любом направлении есть шанс получить что угодно. Хаос девяностых, заключавшийся в каждой городской детали — от сломанного аттракциона «солнышко» в парке и шприцов на лестничной клетке, до сияющих посреди свалки бытовых отходов казино и ночных клубов, этот хаос говорил нам, что нет правильных и неправильных путей. Нет никакого порядка — есть только ты, твоя личная судьба и персональная воля. И именно он породил гениев той эпохи, её выдающихся людей. Именно он стал катализатором их таланта. И именно они задыхаются теперь в брежневеющей России быстрее остальных.
Теперь в Москве всё благоустроено. Самая худшая фраза в жизни — «Я пошла с ребёнком на детскую площадку». То же самое, что «мы трахались на диване для секса», «я пил питьевую воду», «пойдём покурим в место для курения». Всё это правильно, хорошо, организация, порядок, прогресс. Но на какое дерзновение будет способен человек, чей мир с детства разбит на функциональные зоны, из которых шаг влево, шаг вправо — нарушение закона? Что создаст юноша, которого мальчиком водили из точки а в точку б играть в заранее утверждённые игры в специально оборудованном для этого месте? Ничего. Из него вырастет, по меткому выражению великого комика Задорнова, одноклеточное существо, которое само себе построит такой тоталитаризм, что никакому Путину и Кадырову ничего и делать не надо будет. С детства входящий через вход, выходящий через выход, играющий в загоне для игр, гуляющий с собакой в месте для выгула собак — этот идиот вырастет примитивным организмом с предсказуемым мышлением.
Лучшие из нас вынесли максимум из постапокалипсиса девяностых, породившего один из главных парадоксов эпохи. Мы осваивали рухнувшую цивилизацию словно с нуля — это уникальный опыт, который (очень будем надеяться) ни одному поколению не предстоит пережить. С самого детства, проведённого без нормальных детских площадок, без вообще каких-то нормальных мест, где делают ровно то, что изначально подразумевается, у наших ног был весь мир, а не загон для несовершеннолетней скотины. И иногда кажется, что только мы, познавшие детские игры на заброшенных стройках, выпивавшие первый алкоголь НА ДЕТСКИХ ПЛОЩАДКАХ и проводившие свои первые БДСМ-экшены в бабушкиной гостиной с ковром на стене, слониками и накрытым занавесочкой телевизором — только мы и способны выйти за рамки дозволенного душными чекистами и комсомольцами, которые опять теперь нами правят.
Девяностые начались в 1991-м, но современная Российская Федерация — в 1993-м. Мне было восемь. День был тёплым для октября, и бабушка гуляла со мной по Москве. Прогулки по городу в детстве самые честные. Ещё никто не рассказал тебе, куда смотреть, поэтому смотришь повсюду. Впечатляет всё, и неизвестно, что впечатлит особенно. Дома, улицы, люди, киоски, городские истории и сюжеты, достопримечательности, магазины. Детское сознание всё видит впервые, и что оно выхватит из этого урбанистического калейдоскопа — невозможно ни предвидеть, ни объяснить.
Почему на той прогулке я увлёкся дорогими иномарками, припаркованными на Новом Арбате — не знаю. Помню, хоть было и тепло, но пока я их разглядывал, бабушка всё же начала замерзать. Долго, значит, разглядывал.
Откуда их столько было, этих иномарок? Вероятно, дело в казино.
Казино в девяностых были воплощением наступивших перемен. Большие деньги, красивые женщины, голые танцовщицы, роскошные автомобили, качественный алкоголь. Ковры, огни, китч. Азарт, свобода. То богатство не кричало, но скорее спокойно душило советскую нищету крокодиловым башмаком, и добивало советское уродство (порою, впрочем, не менее уродливое, чем крокодиловый башмак) острой шпилькой. Казино иллюстрировали гибель коммунизма гораздо красноречивее рок-фестивалей с обблёванными говнарями. Тех можно было перевоспитать в тимуровцев армейской прягой, совсем как беспризорников двадцатых. Казино же противоречит коммунизму абсолютно. Если бы в России действительно был повержен коммунизм, то на Красной Площади вместо Мавзолея возвели бы гигантское, циклопических размеров казино.
Теперь в России казино запрещены — слишком много проектов общенационального масштаба не осуществилось, потому что ответственный человек с чемоданом кэша зашёл покатать. Тогда всё было иначе. Тогда общенациональные проекты никто и не собирался осуществлять. Они придумывались сразу под каталово, и все были довольны. Новый Арбат девяностых был московским Лас-Вегасом. Легендарная «Метла» — «а за окном метель метёт, белая красавица». Собственно «Арбат», отжавший себе шар «Аэрофлота». Мой азартный народ остервенело играл посреди руин первого в мире социалистического государства, и в этом было что-то очень русское.
В казино нет часов, и владельцы тех роскошных автомобилей, что я увлечённо разглядывал, не знали, светло за окном, темно, и вообще который час. Некоторые, полагаю, не помнили и число.
Это было 3 октября 1993 года.
Я запомнил дорогие иномарки не потому, что питаю страсть к роскоши. Я запомнил их, потому что на Смоленской стало холодать, и мы с бабушкой поехали домой. Через час мы были дома, включили телевизор, и там шла прямая трансляция беспорядков в Москве. Мужики с красными флагами громили эти иномарки. Их владельцы в этот момент делали внутри очередные ставки и не помнили, какое число.
Это было 3 октября 1993 года.
Я посмотрел сюжет, и встал на сторону иномарок. Они были красивые, и я их час назад увлечённо разглядывал. Чем они не нравились мужикам — я не понимал.
Я — человек, который пошёл в советскую школу в 1991 году. За 10 дней до моей первой линейки случился августовский путч. 1 сентября 1991 года я был в советской школьной форме — такой синей, с шевроном-тетрадочкой на рукаве. Школа моя располагалась в столице СССР, меня должны были принимать в октябрята.
Прошло полгода, и страна, где располагалась моя школа, уже называлась Российская Федерация. С октябрятами не сложилось, мою любимую форму отменили. Вторую четверть я закончил учиться в одной стране. Третью — начал в другой. С новым годом!
Я не знал, где я живу. Учителя не знали, где мы живём. Родители не знали, где они живут. На здании школы снаружи висел бело-сине-красный флаг. В учебниках внутри были нарисованы просто красные, с серпом и молотом. В них писали что СССР наша Родина, а в Кремле работает советское правительство, но не было ни СССР, ни советского правительства. Осталась ли Родина — тоже было не вполне ясно.
Где мы будем жить завтра — никто тем более не знал. Планирование больше, чем на полгода вперёд, объективно было идиотизмом. Эта неразбериха спасла моё поколение от патриотической промывки мозгов в критически важном детском возрасте. Новую родину ещё не успели внести в учебники и методички. Новую пропагандистскую галиматью ещё не сочинили. Это часто недооценивают, но мы единственные дети, кому в младших классах не навалили в голову вместе с арифметикой и прописью ведро гвоздей. «Ленин», «коммунизм», «советский народ-богатырь» — всё это уже ушло, а современное россиянство ещё не началось.
Тетрадей мои родители накупили впрок — тогда они отчего-то были дефицитом. На их задней стороне были напечатаны слова советского гимна. Когда началась та самая третья четверть — гимн отменили, а у нового не было вообще никаких слов. Но это был ещё не повод отказываться от тетрадей. Их мне хватило до третьего класса. До 1993 года.
Первая четверть в одной стране, третья в другой. Гимн на тетрадке есть, но его нет. Флаг на школе один, а в учебниках другой. Этот хаос был фоном. В нём жил мой народ, и в конце концов он перестал его смущать.
В событиях 1993 года многие поражаются тому, как зеваки расслабленно наблюдали расстрел парламента из танков. Теперь это действительно сложно представить. Теперь и бытовая драка на Чистых Прудах у иных впечатлительных людей вызовет шок. Но не тогда. Тогда танки уже покатались по Москве в 1991, всего два года назад. Да и без танков много расстреливали. В событиях 1993 мне больше остального запомнились разбитые иномарки по телевизору. Танки уже не вставляли. «Шо, опять?»
Из этого бардака и калейдоскопа всего на свете и родилась Российская Федерация. В девяностые в этом калейдоскопе — как ребёнок, гуляющий по городу — каждый русский находил себе что-то своё, и к этому привязывался. Это нельзя было ни предвидеть, ни объяснить.
В октябре 1993 каждый тоже нашёл своё. Одним — трёхцветные флаги, другим — красные. Для всех это стало таким же моментом истины, каким становится всякое яркое детское впечатление. В 1993 с точки зрения политической культуры детьми были абсолютно все.
Медведев, когда был президентом, говорил, что нашему государству всего 20 лет, ведя отсчёт от 1991. На самом деле считать надо от 1993. В 1991 произошёл очередной акт абсурдной трагикомедии. Глядя из 2020 года хорошо видно, насколько всё было постановочно. Бархатной революции нужен палаточный лагерь — он будет на Васильевском спуске. Бархатной революции нужна небесная сотня — слава богу, она оказалась троицей, парней с почестями похоронили на Ваганькове. Бархатной революции нужна музыка протеста — вот вам рок на баррикадах. Бархатной революции нужна картинка с ликующей толпой, которая сносит памятник плохому парню — вот вам снесённый под камеры Дзержинский (а как эффектно было бы свалить Ленина на Калужской площади!). Формально разваливается гигантское государство. Фактически — маскарад по методичке из советского фильма «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещён».
1991 год был сделан по лекалам. Никто не понял, что произошло, а абсурдность картинки дополнялась идиотизмом самого хода событий. Пятеро советских министров провозглашают себя «ГКЧП» и дрожащими голосами объявляют, что президент Горбачёв заболел, отдыхает в Крыму, поэтому власть переходит к ним, но как только Горбачёв выздоровеет — он к ним ПРИСОЕДИНИТСЯ. В ответ начинаются народные волнения, в результате которых свергают и Горбачёва, и ГКЧП, а федеративное государство разваливается на пятнадцать частей. Всё это преподносится как торжество свободы и демократии. Вы спрашиваете, почему люди не удивлялись танкам в 1993? Сперва найдите логику в событиях, о которых вы только что прочли в этом абзаце.
Реальным началом новой России был 1993. Никаких картиночек, никаких песенок на баррикадах, никаких сносимых памятников. Реальная кровь, нет времени плясать и устраивать молодёжные шоу с истуканами. В стране без пяти минут гражданская война.
Ерунда, что якобы «из танков расстреляли демократию». Не меньшая ерунда и разговоры о том, что Ельцин и компания «подавили фашистский мятеж». Ерунда полная, что сторонники Верховного Совета готовили коммунистический реванш. Абсолютная ерунда — что Ельцин установил в стране диктатуру. Никаких фашистов, коммунистов и демократов ни с какой стороны не было. Была обычная борьба за власть.
Её не могло не быть. В неразберихе тех лет я не понимал, какой флаг главнее — который красный в учебнике или полосатый на флагштоке. Большим дядям из политики не было понятно, кто главнее — Президент или Парламент. Но если бы победил Парламент — он бы мог хоть на следующий день сделать Руслана Хасбулатова Аятоллой. Никто бы и бровью не повёл.
Оценивать действия сторон с точки зрения законности и легитимности тем более бесполезно. Полтора года назад развалилось на ровном месте самое большое государство планеты. Которое победило Третий Рейх, отправило человека в космос и имело гигантские вооружения. На этом фоне можно делать вообще всё.
С точки зрения эстетики эта неразбериха лучше всего выражена в архитектуре главных зданий оппонентов. У Верховного Совета это был «Белый дом» (сам Верховный Совет так и называли). Здание 1981 года, по тем меркам совсем новое. Уникальное, современное, стильное, очень красивое, большое. Рядом — Деловой Центр. Сейчас это как-то не понимают, но Верховный Совет — эти красно-коричневые пьяные шовинисты и мракобесы с коммунистическими знамёнами — Верховный Совет сидел, на наши деньги, в Москве-Сити. К тому же само название «Белый дом» ассоциировалось с США. То есть, с прогрессом и современностью.
А что либеральный Ельцин? Ельцина в дни противостояния мы видели на Красной Площади. Он должен был олицетворять либерализм, свободу и демократию, но своим видом доносил скорее посконность. А главное — он был похож на товарища Сталина времён ВОВ. Есть картинка, где Сталин также ходит у Кремля в окружении соратников. Площадь была тёмной, светили лишь редкие прожектора, на фоне неба выделялись древние башенки и купола Покровского Собора.
Мракобесы и ретрограды — в модном здании, какое и теперь не стыдно построить хоть бюро Захи Хадид. Либералы и демократы — в древней средневековой крепости на фоне старинного православного собора. В той России парадоксы были нормой не только для школьников и зевак, но и для политического истеблишмента.
Общий результат известен. Сторонники Белого Дома захватили мэрию, поехали штурмовать Останкино, завязалась перестрелка, погибло огромное количество людей. На следующий день Ельцин обстрелял Белый Дом из танков и победил.
Картинка с горящим Парламентом неспроста стала главной иллюстрацией всей эпохи девяностых, всей русской великой депрессии. С тех событий началась РФ, какой мы её знаем, и гораздо важнее не то, что случилось в те октябрьские дни. Важнее всего то, чего НЕ случилось.
В 1993 году в России не случилась гражданская война. Новая Россия началась с «худого мира», и глядя на судьбу прочих постсоветских государств, стран Восточного Блока и Югославии, сложно отделаться от чувства гордости за собственный народ. В ситуации крайнего обнищания, социального катаклизма, цивилизационного фиаско. В ситуации абсолютной растерянности, когда школьники не понимают, куда они ходят, а взрослые — кто ими правит. В ситуации, когда нет другого способа это понять, кроме танков. В ситуации совершенно размытых социальных связей, ожесточения, прострации, алкоголизма и наркомании, в конце концов. В ситуации, когда танки и стрельба на улицах — повод поглазеть. В этой ситуации, имея абсолютно все поводы начать гражданскую войну, русские не начали её.
После событий по ТВ выступил Егор Гайдар. Вместо майданных речей о том, как сейчас начнут подметать всех противников нашей великой революции, он высказался в том духе, что победителей в этой истории нет, и от того, что случилось, все мы проиграли. Ровно тогда мы и победили. Новая Россия началась с гражданского согласия. Хрупкого, сложного, но существующего до сих пор. Мы заплатили за это маргинализацией, а иногда и запретом вообще любых политических идеологий — детям нельзя давать принимать судьбоносные решения на основании их симпатии к флажкам. Мы заплатили за это странной топонимикой с Екатеринбургом, окружённым Свердловской Областью. Мы заплатили за это олигархами-коммунистами, красными звёздами в православных храмах и абсолютным политическим цинизмом. Но мы не начали гражданскую войну.
Проигравшие участники событий не были репрессированы. Руцкой даже стал губернатором Курской Области. Ценности ельцинистов господствовали года до 2014-го, а может и до 2022-го. Теперь во многом господствуют скорее ценности защитников Верховного Совета. Страна сильно обрежневела, наиболее популярные политические блогеры на ютубе — это советские патриоты, а казино запретили сразу по окончании второго срока Путина, в июле 2009-го. Но как бы то ни было — никто в РФ так и не собирается начинать гражданскую войну.
В память об октябрьских событиях существует мемориал. Долгое время я не знал о нём. Узнал — в 2005. Студенческие вечеринки моего института проходили в RnB-клубе Infiniti, он находился прямо возле метро Краснопресненская. На метро туда не приезжали. Всё больше на дорогих иномарках. Они уже не были диковинкой, чтобы их разглядывать, да и по возрасту мне пора было на них ездить. Однако, я не питал страсти к роскоши, поэтому никакой иномарки у меня не было. Да и в Инфинити я ходил только на студенческие вечеринки. Калейдоскоп из алкоголя, порошков, денег и голых танцовщиц переставал впечатлять уже тогда.
Зато однажды я пошёл от клуба вглубь парка и увидел тот самый мемориал. На заборе красовались советские лозунги. На информационных стендах — стенгазеты с фотографиями погибших, хроникой событий. Наверху на какой-то перетяжке висело три флага — андреевский, имперский и советский.
Не было лучшего символа того, что произошло в 1993 и того, что случилось за следующие двенадцать лет. И со мной, и с моим народом, который пока ещё мог свободно играть в казино.
Цвета актуального русского флага все выучили. Флаг победителей нельзя не выучить. Лас-Вегас разросся до масштабов как минимум Третьего Кольца, и больше не раздражал элитарностью, а наоборот манил доступностью. Сам Ельцин устал и ушёл, но ещё был жив и не стал героем мемов. Да и мемов никаких ещё не было. Была Россия, где западники одолели почвенников, но и те, и другие не начали гражданскую войну. Вместо неё они разбрелись по своим клубам, расселись по автомобилям, разошлись по казино. По следам событий 1993-го возникла НБП, но она же стала боевым крылом либеральных выступлений нулевых. Побеждённые, громившие дорогие иномарки, были увековечены рядом со стоянкой этих самых иномарок, а Егор Летов, лучше всех осмысливший 1993 год в своём творчестве, выступал на корпоративе «Евросети».
Девяностые неоднородны — хотя с высоты сегодняшнего дня и видятся какой-то единой эпохой. Начало — это хаос и раздрай, но где-то от второго срока Ельцина и до самого дефолта ситуация в стране относительно стабилизировалась, и совсем уж жуткий кризис миновал, люди приспособились и научились жить. Сам дефолт 1998-го многое разрушил, но с другой стороны — на фоне совсем недавних катаклизмов отнюдь не выглядел катастрофой и концом жизни. 1999-й год же и вовсе ознаменовался высадкой десанта в Приштине и разворотом примаковского лайнера над Атлантикой, что стало началом конца внешнеполитического позора и бесконечных поддавков. До мюнхенской речи оставалось 8 лет, но уже появились первые проблески надежды на национальное достоинство и возвращение мирового престижа России.
Известно, что любой депрессивный эпизод, если он не заканчивается суицидом, заканчивается ремиссией, выходом и улучшением, а то и вовсе маниакальным состоянием. Десятилетие девяностых (а частично и преамбула к ним в виде Перестройки) порой казалось попыткой России самоубиться. Но непоправимого не случилось, и к нулевым годам русские были готовы взять себя в руки и покончить со своей великой депрессией, чтобы войти в новое тысячелетие в лучшем состоянии.
31 декабря 1999 года дедушка Ельцин запустил этот процесс, выйдя в эфир со знаменитой речью «Я устал, я ухожу». Конкретно этих слов Борис Николаевич не говорил, это «эффект Манделы», но более зашкаливающего символизма для выражения обновления и перемен просто невозможно себе представить. Формально новый век начинался в 2001-м, но уж слишком показательны изменения всех четырёх цифр с 1999 на 2000. 1 января 2000-го девяностые кончились. Началась новая эра. Постсоветская, новая Россия, прожила свою великую депрессию. Впереди у нации были уже другие, не менее великие дела.
Комментарии с Sponsr:
Schwejk 12 февр 19:34Он говорил эти словаilgerkus 12 февр 21:39Хороший текст спасибо. Не хватает только объективной оценки работы, которую проделали тот же Гайдар и прочие по созданию структуры современного государства, институтов и регуляторов экономики. Мало кто вдается в подробности того, сколько было сделано в адовых условиях. Мало кто помнит что нефть падала до 8 долларов, по сравнению со 100 в начале 2000-х. Налоги не платились. Государство было слабое и бедное. Ну и так далее