КАК БУЛГАКОВ ВЫЛЕЧИЛСЯ ОТ РОСКОМНАДЗОРА
Сперва следует сказать, что морфий был не первым наркотиком, к которому пристрастился Михаил Афанасьевич. Его супруга Татьяна Николаевна Лаппа вспоминала, как не то в 1913, не то в 1914 году, Булгаков принес домой кокаин:
«Говорит: „Надо попробовать. Давай попробуем“… У меня от кокаина появилось отвратительное чувство. Тошнить стало. Спрашиваю: „А ты как?“ — „Да спать я хочу“… Я отвратительно себя чувствовала после этого. Не то чтобы возбуждение какое-то, сонливость. И началась рвота. А он — прекрасно».
Когда в жизни Булгакова появился морфий, Михаилу Афанасьевичу он сразу понравился. Татьяна Николаевна отмечала, что её муж даже пытался писать в этом состоянии.
Впоследствии в знаменитом рассказе «Морфий» автор опишет это бредовое помешательство от лица главного героя:
«Если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием».
Разумеется, по мере привыкания и повышения частоты употребления вещества организм писателя начал давать трещину: «Помните его снимок перед смертью? Вот такое у него лицо было», — вспоминала супруга.
К 1917–1918 годам Михаил Афанасьевич крепко подсел на этот яд. Вещество приходилось доставать жене, а осенью 1917 произошло неожиданное счастье — Татьяна Николаевна забеременела.
Но здесь возник один неприятный нюанс: Булгаков ребенка совсем не хотел. Впрочем, оно и понятно, ведь ситуация в их бытовой жизни была очень тяжелой:
«Если хочешь — рожай, тогда останешься в земстве. — „Ни за что!“ — и я поехала в Москву, к дядьке… Конечно, мне было ясно, что с ребенком никуда не денешься в такое время. Но он не заставлял меня, нет. Я сама не хотела… Папа мой очень хотел внуков… Если б Михаил хотел детей — конечно, я бы родила! Но он не запрещал — но и не хотел, это было ясно как Божий день… Потом он еще боялся, что ребенок будет больной», — вспоминает жена писателя.
Таким образом, морфий во многом стал причиной того, почему автор великого романа «Мастера и Маргарита» не оставил потомства.
Зависимость врача-Булгакова отражалась и на его профессиональной деятельности. Остальной персонал больницы начал замечать неладное, а состояние будущего писателя становилось все хуже и хуже.
Однако, нужно сказать, что медики-морфинисты — вполне обыденное явление тех лет. Согласно исследованию одного немецкого врача, до 40% европейских медиков и 10% их жен принимали этот наркотик в 1924 году.
Причина такой повальной наркомании, вероятно, в том, что врачи полагали, будто они лучше всех знают особенности и нюансы приема веществ. Им кажется, что с высоты своих знаний они контролируют ситуацию. Но на деле это наркотик контролирует их, а не наоборот.
Булгаков, к сожалению, тоже склонял свою супругу к морфию в процессе лечения. Но ей повезло: организм Татьяны Николаевны напрочь отвергал «препарат». В сентябре 1917 года Булгаков переезжает в Вязьму. Об этом периоде жена вспомнила так:
«Вязьма — такой захолустный город. Дали нам комнату. Как только проснулись — „иди ищи аптеку“. Я пошла, нашла аптеку, приношу ему. Кончилось это — опять надо. Очень быстро он его использовал. Ну, печать у него есть — „Иди в другую аптеку, ищи“. И вот я в Вязьме там искала, где-то на краю города еще аптека какая-то. Чуть ли не три часа ходила. А он прямо на улице стоит, меня ждет. Он такой страшный был… Такой он жалкий был, такой несчастный. И одно меня просил: „Ты только не отдавай меня в больницу“».
Татьяна Николаевна Лаппа была по-своему удивительным человеком. Даже в самые страшные периоды зависимости своего мужа она его не покинула. Хотя повседневная жизнь с наркоманом — тяжелейшее испытание, которое никому не пожелаешь.
О роковых днях осени-зимы 1917 года она рассказывала:
«Не помню я, не помню. Ничего не могу сказать. Ничего абсолютно. Я только знаю морфий. Я бегала с утра по всем аптекам в Вязьме, из одной аптеки в другую… Бегала в шубе, в валенках, искала ему морфий. Вот это я хорошо помню. А больше ни черта не помню».
Спустя пять дней после большевистского переворота Татьяна Николаевна писала сестре Булгакова:
«Милая Надюша, напиши, пожалуйста, немедленно, что делается в Москве. Мы живем в полной неизвестности, вот уже четыре дня ниоткуда не получаем никаких известий. Очень беспокоимся и состояние ужасное».
Живя в Киеве, жена писателя постоянно бегала по аптекам в поисках новой дозы.
Иной раз состояние Булгакова доходило до безумия. Он мог кинуть в свою супругу лампу или шприц. А однажды и вовсе целился в нее из браунинга. Все обошлось благополучно лишь потому, что младшие братья Михаила Афанасьевича ворвались в комнату и выбили оружие из рук писателя.
Впоследствии Татьяна Николаевна говорила в интервью Леониду Паршину: «Браунинг я у него украла, когда он спал, отдала Кольке с Ванькой: „Куда хотите девайте“».
Подобными выходками все не ограничивалось. Зять Булгакова вспоминал, что по ночам писателя нередко мучили кошмары. Он вскакивал с постели и думал, что гонится за призраками.
Когда Татьяна Николаевна напугала мужа, что его уже якобы взяли под заметку в нескольких аптеках, Булгаков пытался заменить морфий на другие вещества: опиум и валерьянку. Но от них ему становилось только хуже.
Долго так продолжаться не могло. К счастью, в ситуацию вмешался отчим Михаила Афанасьевича — Иван Павлович Воскресенский.
Доктор Воскресенский предложил вводить Булгакову дистиллированную воду вместо морфия. Это должно было обмануть рефлекс пристрастия и таким образом помочь в лечении писателя.
По совету Ивана Павловича Татьяна Николаевна приносила ампулы с водой супругу, а затем понижала дозу под предлогом отсутствия вещества в аптеках.
Постепенно Булгаков стал спокойно переносить разрывы между новыми дозами, и это пошло на пользу — он постепенно выздоровел.
Михаил Афанасьевич и его близкие считали избавление от зависимости настоящим чудом. И правда, для тогдашней медицины пример Булгакова — случай экстраординарный (впрочем, он далеко нечастый и в наши времена).
Существует предположение, что писатель знал о хитром способе своего лечения со стороны родственников. Во всяком случае, профессия, образование, ум и проницательность несомненно позволяли ему сделать определенные выводы.
Что ж, тем более поразителен этот эпизод его биографии. Булгаков смог побороть зависимость не только из-за безусловной поддержки от семьи, но прежде всего благодаря своей удивительной силе воли.
Хотя тема наркотиков в русской литературе заслуживает отдельного текста, следует сказать пару слов и о самом рассказе «Морфий».
Замысел этого произведения пришел в 1917 году, как раз на фоне революционных событий в России. Булгаков на тот момент уже утопал в своей зависимости.
В изначальной редакции рассказ должен был называться «Недуг». Слово «Недуг» возникло не просто так: это была метафора революции в России. Герои Булгакова воспринимают войну и смену власти как тяжелую, мучительную болезнь. Трагедия одного человека, подсевшего на морфий, становится символом всего того, что творилось с Россией.
Кроме того, есть и другой смысл: наркотик помогает героям спрятаться от реальности и забыть о душевных ранах. Им становится плевать на события в мире, но за такое спокойствие они платят высокую цену — полную потерю себя и саморазрушение.
О том, как Булгаков «проторчал» революцию в полнейшем неведении происходящего уже было сказано выше. Созвучие рассказу мы находим в его письме декабря 1917 года: «Настоящее таково, что я стараюсь жить, не замечая его… не видеть, не слышать!»
О том, как наркотики и опьянение позволяли русским людям забываться посреди всеобщего хаоса, разрухи и гражданской войны, Михаил Афанасьевич описывал в «Белой Гвардии»:
«В квартирах спали на диванах и стульях. Обедали огромными обществами за столами в богатых квартирах. Открылись бесчисленные съестные лавки-паштетные, торговавшие до глубокой ночи, кафе, где подавали кофе и где можно было купить женщину, новые театры миниатюр, на подмостках которых кривлялись и смешили народ все наиболее известные актеры, слетевшиеся из двух столиц…
Извозчики целыми днями таскали седоков из ресторана в ресторан, и по ночам в кабаре играла струнная музыка, и в табачном дыму светились неземной красотой лица белых, истощенных, закокаиненных проституток».
А вот как вспоминала сестра милосердия Мария Нестерович-Берг тяжелый период наступления петлюровцев на Киев:
«Ну а самый город? Как чувствовал себя киевский обыватель? Обыватель веселился — пир во время чумы. Пусть где-то сражаются, нас это не интересует нимало, нам весело, — пусть потоками льется офицерская кровь, зато во всех ресторанах и шантанах шампанское: пей пока пьется».
Позднее в 1919 году во Владикавказе Булгаков констатировал, что за отравление и опьянение революцией народу придется заплатить страшную цену. К сожалению, так и произошло.
Завершить этот текст хочется посланием Михаила Афанасьевича потомкам. Словами главного героя «Морфия»:
«Предупреждаю: будьте осторожны с белыми, растворимыми в 25 частях воды кристаллами. Я слишком им доверился, и они меня погубили».
Берегите себя от наркотиков, дорогие читатели. Подумайте не только о себе и близких, но и обо всей стране.
Ведь возможно, когда кто-то в следующий раз захочет устроить коммунистическую революцию, Россия уже не сможет пережить это отравление и выздороветь.
Комментарии с Sponsr:
Алекс 17 мар 15:22Спасибо! Жаль что великий русский писатель не увековечен на моей малой родине - Вязьме.Heroic111 20 мар 19:15Сторчался Булгаков, но виноваты коммунисты. Парадокс!