НАЗАД, В СССР, или ПОЧЕМУ МЫ ТАКИЕ?

— Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе и не существует. Что вы подразумеваете под этим словом? Это вот что: если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза, то у меня в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах.

М. А. Булгаков «Собачье сердце»

ДЕТСТВО

Вспоминаю своё коммунистическое прошлое. Я сижу на облезлой лавке на площадке в детском саду, где сегодня ночью алкаши тискали старшеклассниц из соседней общаги, благо, общаг вокруг хватало, да и девок тоже. Никаких презиков, конечно, не валялось под нею, ведь тогда ими просто не пользовались. Хоть они и продавались в свободном доступе. Предпочитали делать аборты, тем паче, шо бесплатно; делали их ударными темпами, по 3-8 раз на семью. Вокруг носились отмороженные пацаны, играли в войнушку, изредка налетали на меня, я плакала от внезапных ударов, они подходили и участливо спрашивали, отчего я плачу, утешали. Сидеть в беседке я не могла, ведь ее пол был устлан 10-сантиметровым слоем не только детского говна, которое лежало в этой беседке десятилетиями. (И санэпидемстанция не замечала этот запах годами!) Говно было и за столетними тополями по периметру двухметрового сплошного забора из красного кирпича, который отделял от нас матерщину общаг и свободу. Больше на нашей площадке, кроме вытоптанной до центра земли серой пыли, ничего не было.

Рядом кустами от нас была отделена площадка для группы «бохатеньких» счастливых советских детей, которые были более советскими, чем мы — там издевательски поблескивали разноцветные лестницы, карусель, пахучие цветы на клумбах, — и, предел детских мечтаний того времени, — качели на крючках, вывешенные довольной круглолицей воспитательницей в белейшем накрахмаленном халате.

Халат же нашей воспиталки — Галины Сэмэновны — был похож на робу сантехника. Мятый, в пятнах, неизвестного живописцам оттенка, он ясно демонстрировал степень ненависти, испытываемой Галиной Семёновной к детям, к работе, и к коммунизму в целом. Неизвестно, за какие такие грехи женщина в постклиматических летах впала в немилость начальства, но она явно была сослана в этот угол детского сада, пропахший полувековым дерьмом, закрытый от солнца 2-х метровым забором и вековыми тополями, покрытой утрамбованной до застывшего гипса серой пылью, которая в день открытия детского сада была, вероятно, речным песком.

Она также тоскливо смотрела в сторону качелей и ярких ракет из профиля, на вымытый деревянный пол в соседской лакированной беседке, и ее серую застарелую ненависть можно было пощупать, положить в тарелку и отравиться ею на обед. Кстати, отравиться на обед можно было быстро — её ненавистью и гестаповским невидящим рыбьим взглядом, который — НЕ ДАЙ БОГ!!! — она сфокусирует на тебе, или медленно — детсадовским меню, блевотный запах которого преследовал меня с раннего утра, когда моя мама только открывала дверь в мой «барак», и будет преследовать меня до самой смерти.

Умирая, я буду помнить эту висящую в коридоре приторную белесую тошноту от пресных холодных дрыгающихся омлетов, соленых зеленоватых манных каш на воде, растекающегося по тарелке водянистого пюре, черного жареного лука, плавающего среди пятен ядовито оранжевого масла в пол-литре мерзкого супа, пахнущего портянками, который я нетронутым, медленно, чтоб не расплескать, несла каждый день к огромной помойной кастрюле для свиней сослуживцев в углу столовой.

Вообще, вся индустрия питания в нашем детском саду была рассчитана на свиней сослуживцев. Будет ли ребенок есть кубик масла на хлебе, если он не посыпан сахаром? (Масло, правда, разбирали сослуживцы для себя). Изощренность пытки заключалась в том, что ты любыми способами должен был показать воспиталке, что ты что-то из этого свинячьего пойла съел, иначе тебя не выпускали из-за стола. Ели это только вечно-голодные дети алкашей из общаг. Если повезет, то ты мог уговорить голодного соседа съесть за тебя ложку, но, в основном, приходилось выкручиваться «ложными маскировочными маневрами» — сгребать пюре в одну сторону тарелки, закидывать крошеным хлебом черный лук в пятнах супа, размазывать прыгающий омлет по тарелке. На крайняк, если тебя единственного, оставшегося из 40 юных сокамерников, из принципа не выпускали из-за стола уже 2-й час, «нечаянно» разбить тарелку. (Об этих маневрах через 2 года «отсидки» я могла бы написать целую методичку). Потом предъявить ЯГагалине Семеновне следы своей деятельности. Тогда тебя «выпускали» к огромной алюминиевой кастрюле, в которую ты сам, в силу самообслуживания советских детей, должен был вылить эти помои.

Возле свинячьей кастрюли стоял грозный Вертухай, сжигающий тебя ненавистью пережившего военный голод человека — за то, что ты выкидываешь «ЕДУ». Ни разу нянечка Варя не сказала мне ни одного слова, но её ненавидящий взгляд просверлил во мне не одну дырку. Моя совесть была превращена практически в решето. И вот с этим решетом, ожидая праведного выстрела в упор, я несла эти пол-литры бурды в свинячий хавальник. А если учесть, что только за обед я делала 2 ходки «под автоматом» — ведь мне надо было еще вылить пюре, предательски опять расползающееся на всю тарелку, я теперь знаю, как люди чувствуют себя в местах заключения, когда их ведут на допрос.

Развлечения у нас в группе тоже были «камерными», вырабатывающими то самое пресловутое «Мужество и стойкость советского народа». Галина Семёновна сажала нас на добротные советские стульчики с бабочками и машинками, нарисованными на фанерных лакированных спинках, в 2 ряда напротив друг друга, и забывала про нас на… 2 часа, пока заполняла журнал, расписывая наши веселые будни: викторины — конкурсы — чтение сказок и игры — всё, что она забыла с нами провести. Ну, или знакомилась с советской прессой.

Нас в группе было 40 человек. То есть, 20 человек 2 часа просто в упор глядели на 20 человек. Детская психика очень изворотлива. Чтобы не сойти с ума, мы выдергивали из добротных советских разноцветных гольфиков резинки, и с их помощью пуляли друг в друга слюнями. Самые меткие под грозным взглядом Галины Семеновны отправлялись в угол. Через 2 часа полгруппы стояло — все возможные углы в нашем бараке были забиты «партизанами». Туда попадали не только стрелки, но и те, кто громко скрипел стульчиком, громко дышал, громко сказал «дурак», и корчил самые смешные рожи. Я помню, за меткий выстрел и мне выпала честь постоять в углу. Я помню это чувство гордости, будто мне доверили знамя в почетном карауле у могилы неизвестного солдата!

Самое прекрасное время было вечером, когда за тобой приходила мама. Половину придурков уже разбирали к этому времени, половина уходила сама — за забор в общагу и оттуда они орали нам всякие приятные гадости. Но забор был сплошной, не было видно реакции, и они быстро убегали. Мама вела тебя в магазин и ставила в советскую очередь на кассу. Максимум на средний продуктовый работало 2 кассы. Поэтому, пока очередь к кассе подходила, мама успевала обежать все отделы. Если она не «укладывалась во время» как говорят спортсмены и военные, то ты постепенно пропускал тех, кто сзади, это было обычным делом. Никто не старался выпихнуть тебя из очереди потому, что ты — ребенок. Но сильно затягивать с магазином было нельзя — ведь в 8 часов, когда закрывались ВСЕ советские магазины, на пустых полках можно было найти лишь раздавленный ногой шофера выпавший из машины батон (пакетов тогда на хлеб никто не надевал, ведь они были вечными, а не одноразовыми) и полуотпитую бутылку молока без крышечки из фольги. Или со сколом на горлышке, а сколотые бутылки не принимали на пункте приема стеклотары, и ты не мог получить обратно свои 10 копеек. А ведь это был ЦЕЛЫЙ ПЛОМБИР! Билет в кино! Т.е. сколотые бутылки никто не брал. Пол-литра настоящего жирного молока в бумажном тетраэдре стоили 14 копеек. Мои жуткие матерчатые ботинки для детского сада — 1 рубль.

Помню, у нас в подъезде жила одна хабалка, работавшая в горкомовском буфете. Так что недостатка в зефирах и птичьем молоке по праздникам мы не испытывали. Но когда речь зашла о том, в какой школе мне учиться — в музыкальной или художественной, выбрали 2-ю, ведь она стоила 8 рублей раз в полгода, а не 7.50 в месяц, как музыкальная. Таким образом производился отсев гопоты от культуры в те чудесные годы. Был, конечно, бесплатный хор в Доме пионеров, где я отдыхала и душой, и от весенних контрольных — на бесконечных отчетных смотрах, — но нотной грамотой там никто не заморачивался.

Художка… это песня. В тишине полутемных помещений, между теплыми огнями софитов, освещавших полускрюченных за мольбертами детей в растянутых свитерах и разнозаляпанных штанах (тогда еще не джинсах), процветало царство полуистлевших ворон и восковых помидоров, непременно надкушенных гопотой из интереса. По комнатам-классам деревянной хибары какого-то революционера Потемкина мирно слонялись кучерявые члены «Клуба любителей получать зарплату». Надо было бы назвать это место Потемкинской деревней. (Спустя 30 лет после перестройки меня удивляло то, что НИЧЕГО в этой сфере не изменилось). Мою кучерявую черноволосую страшненькую (как и свойственно этой нации) училку постбальзаковских лет звали Наталья Ивановна, и это оскорбляло в ней еще больше. Она бегло тыкала карандашом в истлевшую ворону или надкушенный восковой помидор («как бы» объясняла, как надо «как бы» рисовать) и исчезала на весь урок в учительской, где уже закипал кипяток в кипятильнике, и откуда доносились не совсем приличные еврейские анекдоты. Так я стала циником. В институте история повторилась: грузный кучерявый полуседой мощный старик (как и положено этой нации) бегло тыкал в обнажёнку карандашом, и исчезал уже на весь семестр в учительскую пить кое-что уже покрепче, да и анекдоты оттуда летели уже позабористей. В институте я в совершенстве овладела матерщиной, кстати, хотя до этого не «употребляля».

РОДИТЕЛИ

Мои родители были «бедными». Они получали 180 рублей за врача скорой помощи плюс надбавки. У них было 2 мерзких качества, которые довели меня до нищенской группы детей советских отбросов в советском детском саду, а потом до «Потемкинской» художки — порядочность и принципиальность. Они были слишком порядочны и слишком принципиальны, чтобы дать взятку заведующей. А может, слишком нищими, и просто не было денег на взятку. А сестра уже была, и она тоже хотела кушать. Поэтому, в детский полутюремный отстойник, вместе с «отморозками», как и во все времена, попадали и «политические». И сидели они вместе годами. Так закалил характер товарищ Сталин, кстати говоря.

ТОВАРИЩ СТАЛИН И ДР. ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИЦА

Про товарища Сталина мне шептали родные. Товарищ Сталин по доносу «посадил» моего прадедушку, полунищего владельца скобяной лавки, имевшего 5 вечноголодных детей, бежавшего от революции из Сумской области Новороссии в Курск. Его через 10 лет выпустили, а потом снова пришли сажать и опять по доносу. Он выпил уксусную эссенцию и через 3 дня умер в страшных муках — но дома. Потом товарищ Сталин по доносу «посадил» моего деда — майора интендантской службы. Моя мать выросла, не зная отца. Но зато была самой упитанной в классе в послевоенной школе — так как моя бабушка. барабанная дробь. была кассиром в продуктовом магазине! За смену они продавали бабину упаковочной серой бумаги (вместе с товаром, канешна) по цене товара — и хватало на масло всему магазину. Все это требовало лояльности, поэтому о Сталине было принято говорить либо хорошо, либо не говорить. Предпочитали молчать. Однако, доносы на моих дедов явно писал не сам товарищ Сталин. А кто?..

Однажды, в 4-м классе, когда перестройка уже пыхтела вовсю, моя подруга Голева, дочь старшей медсестры и запойного водилы на «скорой», жившая в 2-х этажном бараке с ведром вместо уборной, вчетвером в одной комнате, на экскурсии по красному уголку вдруг сказала очень громко: «Все-таки Ленин был дурак! Разве можно ВСЕХ людей сделать счастливыми?»

Помню, как у меня от какого-то врожденного, всосанного с молоком матери ужаса, после этих слов (которые КТО-ТО в 1987-м мог услышать!..) подкосились ноги (а мне было всего 11 лет) и я шепотом ругала свою подругу минут 10, защищая Ленина всеми аргументами, которые знала. Был еще один шоковый момент в школе, который, как лакмусовая бумажка, разделил мою лояльность пополам — на «до» и «после».

Шел уже 1988, но по телеку продолжали начинать вечерние новости программы «Время» тем, как у нас все классно на полях и заводах; об очередях и взятках ни слова; ни слова о том, как в деревне Гадюкино от дождей смыло урожай в ближайший овощной, где он благополучно и догнил. В общем, как тогда, так и сейчас, по зомбоящику промывали быдлу мозги. Учебники также начинались с отчетов о нашей прекрасной жизни, и уже ближе к концу параграфа 2-3 абзаца были, таки, посвящены теме вопроса, а не расписыванию советских благодатей. Конечно мы, дети, (как и вся страна, как и наши родители и соседи, учителя и менты, врачи и даже парикмахерши и торгаши), привыкшие к двойной морали, ПОНИМАЛИ, что к чему, но не было даже мысли возмутиться. Просто мозг АВТОМАТИЧЕСКИ делил всё на 2 и получал настоящие факты. И всё!

И вот. В одно прекрасное утро меня пригласили к микроскопу поглядеть на клетку лука на биологии. До этого я разглядела ее в учебнике. Не чуя беды, я бодрым шагом отправилась к учительскому столу и наклонилась над объективом. От увиденного меня отбросило метра на два в сторону, как после удара током… в коматозном состоянии, еле дойдя до парты, оставшееся время урока я просто сидела у окна глядя в одну точку. Оказалось, что клетка лука ТАКАЯ ЖЕ В ЖИЗНИ, КАК И В УЧЕБНИКЕ!!! КАК случилось, что учебник и жизнь совпали?!.. этот удар я запомнила на всю жизнь. Он прожег дыру в моем сознании и через эту дыру стало видно подсознательное. А оно оставляло желать лучшего. Оно ясно давало понять, что вся страна живет в состоянии когнитивного диссонанса. Вся страна живет и в реальности, и в сказке одновременно, и эта раздвоенность разрушает липкой ядовитой черной слизью всю жизнь, психику «стойкого советского человека». Из-за постоянного вранья советский человек уже не был стойким. Он постоянно с чем-то соглашался, постоянно кивал в ответ на вопрос партии, хорошо ли она о нем заботится, и млел от осознания себя винтиком огромного парохода, у руля которого стояли «нужные люди».

СОВРЕМЕННИКИ

Работая в образовании, я убедилась лишь в одном: никакие манипуляции не могут сделать из человека человека, если он родился скотом. С возрастом скотство только усугубляется.

Помню, как в 6-м классе я перешла в новую школу в связи с переездом. Точнее, меня перешли. В старой настоящей советской школе на окраине города, с ее маршировками в смотрах строя и песни, окапыванием яблонь, уборкой листьев, ездой «на картошку», полями пшеницы через 2 квартала было чудесно, там все были простые и честные, начиная с директора. Но ездить в другой конец города было не с руки. Как тогда, так и сейчас, было невозможно доехать до конца рейса вовремя и не помятым. Ты очень сильно был деформирован, выпадая из автобуса. Да и попасть в автобус ты мог только с разбегу, застревая головой между чьими-то булками, а часть тебя ехала на улице, так как дверь обычно не могла закрыться.

Отцу, последнему в городе, «дали» 4-х комнатную квартиру в центре города. Это был район бетонного массового захоронения, адских серых коробок, человейников, набитых потерявшей себя человечиной, где между саркофагами, по льду на асфальте, дули ветра такой силы, что иногда приходилось обходить квартал, чтобы попасть в обоссаный подъезд. В новостройке уже были вырваны почтовые ящики, окурки в обхарканном лифте, пьяные компашками между этажами дебилы, врубающие музыкальную ересь в 9 вечера на всю катушку… «Музыка нас связала — нас не разлУчат, нет!», так хотелось дать по зубам этой великовозрастной суке, не знающей русского языка!

И вот моя принципиальная мать, скрепя сердцем, пошла со мной устраиваться в новую школу с каким-то там уклоном, на хорошем счету у комитета образования. Директор, похожий на необъятную лысую жабу в брежневских роговых очках, с омерзением окидывал взглядом мою мать в сером послевоенном платке и затертом носилками врачебном пальто. Потом, несмотря на мой аттестат, поняв, что с матери взять нечего, промямлил уставшим от бедноты голосом, что мест нет и не предвидится. Мы потащились в отстойник местной гопоты, который с удовольствием принял меня, как одну из умнейших голов России.

Помню отношение учителей этой школы ко мне. Как они были мне благодарны, за то, что я у них есть. Можно сказать, ради меня и еще трех-четырех детей они ходили на работу. Иначе, они кончили бы очень плохо. Меня пускали в архивы литературного музея, мое сочинение хранил директор, англичанка уже даже не вызывала меня к доске — я сама вставала по звонку и отвечала домашку. Однажды я не встала, сказала «у меня выходной». Как она орала! «Ты что, хочешь быть как они?!!» — тыкала она пальцем в сидящих рядом одноклассников. Наша классная по математике на переменках читала нам книгу о малолетнем преступнике, попавшем на зону, и о правилах поведения там. Это было адресовано моему соседу по парте, который уже тогда ненавидел всех. Он, конечно же, сел в итоге, но осадочек остался: «Не верь, не бойся, не проси» — это был символ, лозунг и смысл Перестройки.

Троица прокуренных блатных, приходивших на уроки подшофе, два математических гения, моя честная подруга, сын военного — на этом нормальные люди в классе заканчивались. Из 8-го класса вышли несколько зэков, несколько проституток, мать-героиня, родившая первенца в 7-м классе, из 11-го — бухгалтерши и торгашки колготками на рынках. Я не помню ни одного имени, если честно. Я могла разговаривать только с учителями. после выпускного, как только я выскочила оттуда в 4 утра, я 5 лет обходила это проклятое место по другой стороне улицы, да и сейчас противно проходить мимо. Я сравнивала свою старую школу на окраине города и эту помойку: там мы — победители «смотра строя и песни» — на 9 Мая ходили в праздничных шортах в 15 градусов тепла под дождем по Красной площади парадом. В этой в 15 градусов мороза девки в капронках выбегали покурить за спортзал. Раньше, в старой школе, если девка курила, мы бежали за ней толпой и кричали ей вслед: «шлюха!». Центр города явно вонял разложением, не только моральным, но и умственным.

Апогеем этой истории стал параллельный выпускник — дьячок местной церкви Гриша. Однажды увидев меня в «приходе», он решил, что я ему подхожу. Подойдя ко мне на рассвете выпускного, он, «медленный газ», долго мямлил, потом отдуплился: «Выходи за меня замуж! Если я мало зарабатываю — так я закончу семинарию, и буду много зарабатывать!» От такого оскорбления рассветное безоблачное небо потемнело. Это оскорбился Бог, которого толстый недопырок так легко разменял на 30 прислужниковых серебряников. К счастью, на рассвете июня 1994 у меня начинались вступительные в институт.

Куда? Поступить на хирурга не было возможности. Во-первых, химию у меня вел директор. То есть, его никогда не было на уроках. А, во-вторых, моя мать, поступавшая в 1966 году в наш мединститут с золотым дипломом, уже тогда убедилась, что нужны общие кучерявые темноволосые знакомые. И поступила в него в 1967. Но этого опыта ей оказалось мало. Она отправила мою сестру с серебром поступать туда же без всего. Сестре кучерявые товарищи понаставили черной ручкой запятых в синем сочинении и с 2-й отправили домой. Зато мне хватило этого опыта. Поскольку проходной на литфаке был «3-», а режиссерское отделение в нашем «кульке» закрыли аккурат в год окончания мною школы, я все-таки решила доучиться рисовать. Был конкурс: 7,5 человек на место. Но, видимо, комиссию привлек мой длинный нос и сообразительность на подготовительных курсах, на которые я пронырнула бесплатно, откровенно признав себя нищей. Наступала Новая эра.

ЭПИЛОГ

СССР кончился аккурат в год моего рождения — год принятия новой Конституции. В 1977 вся страна тихонько, как смертоносный айсберг, сменила курс на джинсы, жвачку и стеклянные бусы.

Умирали ветераны, которым было уже далеко не 35; дети их выросли, не видя лишений, поэтому своим детям они уже не смогли привить ценностей, «которые не купишь». Те, кто первым поднимался в атаку, — «сталинская гвардия несгибаемых советских людей», — сгинули еще в первом бою или (как и мой двоюродный дед) пропали без вести в нацистских лагерях. В основном, на передовой выживали 2 из 10 — либо калеки, униженные и забытые государством (как четверо моих дедов, у которых на всех было только 6 ног и одна контузия), либо командирский состав, начиная с полковника, руководящий боем из блиндажей; либо те, кто медлил подниматься из окопа, пусть даже на несколько решающих секунд. Мы — их дети и внуки. Помню, бабушка рассказывала, как до доноса развлекался по праздникам мой родной дед — майор интендантской службы. Привезя из Германии трофей — посеребренный саксонский сервиз на 12 персон, который еле уместился в огромном кожаном трофейном сундуке, он со смаком бил расписные супницы и кофейники с пьяными криками, что имеет на это полное право.

Спивались телезрители, вслед за телегероями, которые в каждом новом кадре распечатывали новую бутылку; вслед за «учительницей русской литературы» Барбарой Брыльской, которая даже не смогла озвучить свою роль, скуривались блондинки; ржавели заброшенные парки культуры и отдыха; разворовывалась армия; искусственно усугублялся дефицит; росли очереди; с хрущевских бараков отваливались коммунистические лозунги; Мерри Поппинс призывала ждать «ветер перемен», а Алиса Селезнева намекала, что «прекрасное далёко» однозначно будет к тебе жестоко. Везде царила «Разруха — ведьма с клюкой», разбившая почти все разноцветные грязные лампочки ноябрьских «револьюционных» гирлянд вдоль бульваров.

В 1991-м мы наблюдали лишь конец агонии отмучавшейся «Великой страны», растленной дядюшкой Сэмом до последней стадии сифилиса, когда начинается гнойное расплавление костей. Некому было встать на ее защиту, ведь Родина-мать могла отплатить добром, лишь предоставив возможность воровать у себя же. Были профессии, когда ты вместо того, чтобы нести с работы домой, нес из дома на работу, чтобы она не развалилась. Люди, обремененные недюжинным интеллектом, разгадывали содержимое «черного ящика» в «Что? Где? Когда и почём?», а не мучились вопросом, как им обустроить Россию, ведь их давно приучили к БЕСПОМОЩНОСТИ, мысли, что от них «ничего не зависит», что всё решает дядя сверху, что «жираф большой — ему видней». В них истребили чувство собственного достоинства, честность была невыгодной, принципиальность осмеивали как узколобость. Каждое тайное ответвление государственного лабиринта вело «принципиальных» в маргиналы. План Даллеса полностью осуществился к 1982-му, когда в преисподнюю рухнул гроб Леонида Ильича. Поколение несамостоятельных усатых передорослей, безыдейных рабов, построенных в праздничные колонны, проиграло войну за Родину шайке деятельных продуманов из КГБ, фарцовщиков, воров в законе, комсомольских дельцов и партийных олигархов, купленных дядюшкой Сэмом. ПОЭТОМУ среди 50-70-летних так много баранов, добровольно принявших рабство дьявола через ширялово «кучеряшки» Гинсбурга. Люди, которые растоптали свою личность, ширяются не зная чем, на авось, носят намордники безропотно — а то вдруг Брежнев воскреснет и погрозит им пальцем?!

Выпестованная десятилетиями советская лень являлась следствием липкого страха «сидеть и не отсвечивать». «Приспособленцы» — этот термин возник не в 2020, когда уже стало ясно, что без укола — «никуда». Приспособленцы, коих было в 1991 уже 80%, просто сидели и ждали момента, когда их превратят в алкашей и воров. СССР в 1991 — колосс на глиняных ногах, огромная Потемкинская деревня; забор, закрывавший смрад кумовства и воровства, который упал от простого ветра из-под колес поезда с вареной джинсой и ножками Буша. И, когда он падал, дома просто «ждали россияне, когда остынут кирпичи».

За грехи родителей с дядюшкой Сэмом придется биться нам — «ожившим». Тем, кто помнит, чему нас учили в школе, а учили и готовили нас именно для этих времен. МЫ — те, кто не умер от передоза, не спился искусственным пивом, не скурил свои гены «дамскими» сигаретами, нарожав генетических уродов на шею государству, не погиб в Чечне и Новороссии, не терпит, когда ему «ты»кает начальство и грозит наманикюренным пальчиком, не служит режиму послушными манипуляциями на выборах, не участвует в переписи баранов и их загонов, не надел намордник умалишенного раба, не принял квадратную печать дьявола, чтобы «ходить в кино» и в ТЦ. Не закабалил себя кредитом и ипотекой, прочел больше 5 книг после 5-го класса, учит своих детей сам по советским учебникам, и понимает, что школа — это зло и рассадник зла. На детей надежды мало, они, жертвы ЕГЭ, — компрадорские внутренние агенты, в чьих головах слово «принципиальность» даже не пролетало, не понимают, чему тут можно сопротивляться?

Всегда будут те, кто захочет остаться в загоне. Но есть и те, кого мы должны поднять с колен, ведь им не хватает последнего рывка. Их гораздо меньше, в разы, но они хотят быть свободными. То, что нас объединять должно и обязано — это СВОБОДА. Свобода не быть рабом, не быть зависимым от кого-то, а отвечать за самого себя и своих детей самому! Пора перестать жить сожалениями о прошлом. Ну, не воскреснет Брежнев, и не принесет он свободу и колбасу в подарочном наборе к вам домой! Пора самим решить, что вам всё-таки от этой жизни надо и начать сползать с дивана. «Не в силе Бог, а в Правде» — сказал Александр Невский. Нас смертельно мало, но с нами — Правда, и только Правда — победит.