Больше, чем пропаганда

ПРЕЛЮДИЯ

С самого начала специальной военной операции в медиа, которые принято считать либеральными, появилась новая загадочная профессия — «исследователь пропаганды». Как правило, это молодые, а иногда и совсем юные деятели, поддерживающие Украину в войне. Обычно «исследование» заключается просто в пересказе нелепых заголовков федеральных СМИ или дайджесте толоконных заходов с Z-каналов.

Редко кто из этих самых «исследователей» непосредственно работал в российском официозе, да и вообще работал хоть где-то. В лучшем случае речь может идти о самых низовых позициях российских информагентств или на телевидении, где будущие разоблачители оказались случайно и ненадолго. Вроде службы мониторинга новостей и прочего подай/принеси/погугли.

Тем не менее, меня всегда завораживали тот апломб, та самоуверенность, с которой «исследователи» разносят героев «Соловьев Лайв» или каких-нибудь очередных тугодумных военкоров. В конце концов, чтобы разнести всех этих спикеров не нужно быть никаким «исследователем». Достаточно просто иметь IQ выше 70 и вести хотя бы относительно трезвый образ жизни.

В отличие от таких профессионалов, я совсем не претендую на статус исследователя. Защищать диссертации по теме я тоже не планирую. Скорее, мне просто хочется поделиться своим опытом и видением феномена пропаганды в России. Хотя бы потому, что с официальной (да и неофициальной) пропагандой прочно связаны последние 12 лет моей жизни. Так что мне действительно есть, что рассказать.

Конечно, отдельно мы остановимся на периоде СВО. Война, наверное, самое показательное время для такого разговора (где место пропаганды, как не на войне?). Надеюсь, вам будет не только интересно, но и познавательно.

ЗА ЧТО Я ЛЮБЛЮ ПУТИНА

В детстве я мечтал стать футболистом, а потом больше ни о чём таком и не мечтал. Закончив МГЮА и проработав в самых разных отраслях права, я понял, что совсем не хочу выглядеть как Эдвард Нортон в начале «Бойцовского клуба». Скорее, хочу выглядеть как Эдвард Нортон в конце. Быть юристом до гроба мне хотелось меньше всего, так что нужно было как-то выбираться из этой бумажной трясины.

Я начал рассылать по СМИ резюме, часто шуточные и иронические. К тому времени я уже вел свой, как сейчас говорят, микроблог и чувствовал себя едва ли не мастером слова. Никакого журналистского образования у меня не было, да и получать его было некогда (да и незачем).

Так что, помимо красного диплома МГЮА, в свои достоинства я записывал твердое знание основ поэзии Рильке и прозы Кафки. Особой надежды на успех у меня не было. Я просто так себя развлекал в перерывах между написанием аналитики на решения арбитражных судов (да, уже от самой формулировки всё падает).

Внезапно мне ответили из отдела происшествий РИА. Им как раз требовался человек, который умел писать и одновременно знал законы. Таким человеком к моей полной неожиданности оказался я. Собеседование прошло на удивление гладко и ровно. За короткий срок мне нужно было написать несколько криминальных новостей, с чем я вполне рутинно справился. И вот я уже сижу в цитадели российской пропаганды и пишу очаровательные новости про самые смешные убийства и громкие судебные процессы за день.

К сожалению, я не застал старых добрых собеседований моего будущего начальника Василия (имена героев изменены по приколу). У Василия было весьма оригинальное чувство юмора. Дело в том, что в РИА нередко приходили устраиваться на работу бывшие сотрудники «Эха», «Дождя» и прочих свободных голосов нерусского мира (все нынче иноагенты — ред.). Всем этим деятелям (да и не только им) Вася давал ровно одно и тоже задание. Диалог обычно строился так:

— Ну вы понимаете, куда вы пришли, ведь так?

— Ну да. РИА Новости. Государственное информагентство.

— Вот именно, государственное. А сейчас напишите, пожалуйста, эссе «За что я люблю Владимира Путина»!

— …

— В свободной форме. У вас полчаса. Потом приду и все проверю.

У этого социального эксперимента был интересный результат. Ни один бывший борец с кровавым режимом не отказался возлюбить Владимира Путина здесь и сейчас. Все писали как миленькие. Ну а дальше наступала кульминация. Вася возвращался в кабинет, забирал листок и прямо на глазах у начинающего пропагандиста выбрасывал его в урну:

— Да я так прикалываюсь. Мы тут все нормальные. Давайте теперь поговорим.

Разумеется, с таким человеком мы прекрасно сработались. Увы, но слухи об этих перформансах Василия дошли до начальства, и ему вскоре запретили социальные эксперименты на собеседованиях. Так что свое эссе про любовь ко Владимиру Путину я так и не написал. Впрочем, возможно, у меня все еще впереди.

ЯКОБЫ ПРОПАГАНДА

Спустя пару месяцев я освоился, начал отпускать подледные шутейки, а одну кореянку даже научил зиговать на рабочем месте правильной рукой. Всем было очень смешно, кроме пары грустных молодых евреев. В целом, начальство оказалось на удивление лояльным ко всевозможным забавам и заебам сотрудников, а их политические взгляды не интересовали примерно никого.

У большинства госжурналистов политических взглядов не было (думаю, их и сейчас нет). А те, у которых они были, в основном оказались вполне обычными либералами. В порядке вещей было отработать смену в РИА, а после нее идти на митинг в поддержку Навального (признан в РФ мертвый экстремистом — ред.), которого в этом самом РИА было запрещено даже упоминать на ленте. Не существует такого человека.

К слову о запретах. В основном они заключались в стоп-листе тем и личностей, новости о которых мы либо вообще не пишем, либо согласовываем. Со временем список, конечно, только рос.

Вторая отличительная черта агентской пропаганды заключалась в особенностях работы с вражескими спикерами и источниками. Например, есть новость «Госдеп обвинил Россию в спонсировании терроризма в Сирии». Понятное дело, что первым делом после заголовка нужно было вставить позицию России, согласно которой сами вы поддерживаете террористов в Сирии, пиндосы пропуканные. Ну и, конечно, не забыть добавить кавычки или богомерзкое слово «якобы» к антироссийскому заявлению. В итоге текст превращался в уткоречь уровня «Медузы» 2025 года (и эти ныне иногенты — ред.).

Госдеп обвинил Россию в якобы «спонсировании» якобы предполагаемых «террористов» в Сирии.

Вот вам и вся страшная российская пропаганда. Как она вмешивалась в американские выборы, сменяла президентов и делала другие удивительные вещи, до сих пор остаётся для меня загадкой. Якобы «вмешивалась», простите. Если основная идея работы заключается в том, чтобы не расстраивать начальство, то и результат будет соответствующим.

Впрочем, были в РИА и интересные артефакты, как будто вышедшие из-под пера Виктора Пелевина. На главном выпуске находился древний дисковый телефон, как будто оставшийся еще со времен Совинформбюро. Звонил он крайне редко, но если уж звонил — начинался сущий кошмар. Одновременно ссались все: шефреды, начальники выпуска, замначальники и замзамначальники.

Это была администрация президента, и сам факт звонка означал, что сейчас дадут пизды за крамолу или какую-нибудь глупость (чаще всего, конечно, давали пизды за глупость). Ну или будет крайне ценное и важное распоряжение самого высокого начальства из возможных. Журналисты РИА называли телефон просто по цвету — «желтым». Цвет нашего страха, написал бы я, если бы был несчастливым обладателем гейского черепа.

С желтым телефоном я пообщался всего лишь один раз, когда уже стал ночным редактором. Смена была легкой и почти ненапряжной. В основном я даже не работал, а убеждал юную девку из мониторинга новостей, что Юкио Мисима — мой дед. Ношу же я его на футболке, потому что участвую в бессрочной акции «Бессмертный полк». Кажется, вполне убедил.

Внезапно под самое утро (смена была с 23 до 7 утра) раздался звонок. Будучи сонным, я не понял, что звонит желтый телефон, и подумал, будто говорю с корреспондентом.

— В Сочи произошло массовое ДТП… — поделился со мной голос из телефонной трубкой.

— Ну и кому оно нахуй всралось в 5 утра? Это говно какое-то ебаное, а не новость, — объяснил я свою информационную политику предполагаемому корреспонденту.

— Молодой человек, вы не поняли. Эту новость вы НЕ ДАЕТЕ, — неожиданно надавил голос. Затем мой собеседник повесил трубку.

Я осознал, что говорил с каким-то высоким начальством. Дело в том, что тогда шла Олимпиада в Сочи, потому новости про всякие загадочные смерти и массовые ДТП не приветствовались. Впрочем, никакой корреспондент мне ее так и не прислал, да и на официальных источниках она нигде не вышла. Голос из желтого телефона постарался на славу.

Так в официальной пропаганде и прошли шесть лет моей жизни. Это было очень спокойное, хотя и довольно бессмысленное время. Впрочем, как и сама официальная пропаганда. И проблема даже не в том, что никто в нее не верил. К ней относились снисходительно даже сами ее творцы.

Как говорила одна наша корреспондент редактору: «ты не думай над новостью, ты ее выпускай». Потому что работа, она и есть работа. А настоящая жизнь начинается уже после смены. С митингами Навального, концертами Оксимирона, битвой за Донбасс, да хотя бы и просто в баре через дорогу на улице Фрунзе. Как говорят у нас в народе, jedem das Seine.

Ну а потом случились легендарные курсы «Бастион», где я получил по башке от каких-то советских клоунов, считающих что они так воспитывают военкоров. Видали нынешних военкоров? Вот вам и результат!

После моего громкого текста про БДСМ-курсы журналистов я добровольно ушел из РИА. Впрочем, я на бывшего работодателя остался не в обиде. В конце концов, когда бы я еще на халяву съездил в Штаты и Сирию. Спасибо российской пропаганде.

Теперь меня ждали уже «на стороне добра».

КАК Я БЫЛ ЛИБЕРАЛОМ

В «Открытые медиа» Ходорковского (признаны в РФ сущими гитлерами и жестко запрещены — ред.) меня позвал приятель, с которым мы познакомились еще в РИА. Да, как я уже и говорил, трансферы журналистов из либеральной в государственную пропаганду и обратно в довоенное время случались куда чаще, чем из «Спартака» в «Зенит». И никого это не смущало. Таковы уж превратности профессии. Самой принципиальной после древнейшей.

Первым моим эксклюзивом был поход на закрытую встречу с Денисом Пушилиным. Основной нарратив моего текста заключался в том, что человек он сомнительный, но Донбасс, конечно, был и останется русским. По кислым лицам моего нового начальства я понял, что это немного не то, что было нужно (хотя мой текст выпустили, пускай и с мерзенькими комментариями).

— Слушай, ты же по взглядам вроде правый? , — внезапно спросил начальник политической редакции.

— Да, я этого и не скрываю. Зиг на работе обещаю не кидать.

— Отлично. А давай ты будешь лучше писать про Кавказ!

На том и порешили. В целом, концепцию работы оппозиционного медиа я усвоил достаточно быстро. Любыми правдами и неправдами нужно было за день накопать какую-нибудь гадость про российские власти, а потом эту гадость постараться максимально раскрутить. В «Открытых медиа» это называлось поиском и работой с эксклюзивом. Но никаких других эксклюзивов, кроме воровства чиновников, пыток заключенных, угнетения гомосексуалистов, унижения врачей, учителей и пенсионеров, там никогда и не бывало.

Раз я внезапно стал экспертом по Кавказу, то начал думать, чего бы такого написать. Случайно мне попалась статистика по чеченским кинотеатрам. Выяснилось, что чеченцы совсем не смотрят российское кино (и даже почти его не показывают), предпочитая западное и турецкое. Докрутить вывод было делом техники. Просто чеченцы ненавидят все русское!

Этот текст зашел начальству гораздо больше, чем про сомнительного Пушилина и русский Донбасс. Меня активно хвалили. «Наконец-то ты понял, как мы работаем». Конечно, тут нужно было быть идиотом, чтобы не понять.

Но в целом такая работа меня угнетала с каждым днем все больше и больше. Тем более, что в редакции я был еще и национальным меньшинством. Русскими, кроме меня, были только начальник политики, мой приятель и еще одни парень-гей (он, видимо, попал туда по другой квоте). Складывалось ощущение, как будто я герой фильма «Брат», который зашел в бар к неграм. Только вместо бара с неграми была синагога.

Как ни странно, но окончательно меня добила история со снеговиками. Наша корреспондентка прочитала в шизокомментариях какого-то районного паблика, что дворники в Москве специально разрушают детских снеговиков. Она тут же набрала мэрию, представившись обеспокоенной москвичкой:

— Я живу в таком-то районе Москвы. У нас дворники уничтожают снеговиков. Скажите, это по указке мэрии происходит или личная инициатива дворников?

— Что, простите? Вы чего, таких указаний просто не может быть. Оставьте вашу жалобу туда-то, мы разберемся в вашей ситуации.

Ну а дальше выходит текст просто с платиновым заходом: «Дворники уничтожают детских снеговиков. Мэрия Москвы все отрицает». На снеговиках я окончательно понял, что со «стороной добра» мне немного не по пути.

Как написали бы сами либералы, «не выдержал атмосферы ненависти». И тут действительно вряд ли скажешь точнее. Если в государственной пропаганде я проработал шесть лет, то в оппозиционной — две недели.

ДЕЛАЙ КАК ЭЙЗЕНШТЕЙН

Конечно, я читал в свое время время и «Спутник и погром», а тексты самого Егора Просвирнина — еще в ЖЖ. Мы даже переписывались с ним на какие-то отвлеченные темы. Но лично мы познакомились, как это не смешно, благодаря пресловутым курсам «Бастион».

По теме у Егора вышел довольно смешной текст, где он хвалил меня за то, что я единственный (на самом деле там еще был чувак), кому хватило ума, смелости и достоинства послать курсы советских дебилов нахер, даже пожертвовав своей карьерой. А все почему? А все потому, что я русский националист.

Строго говоря текст был не про курсы военкоров, не про меня, а про то, как хорошо быть русским националистом. Это был вообще уникальный навык Просвирнина — вплести в совершенно любую новость или историю русский национализм. Россию и ее интересы. В этом он был большой мастер, и здесь ему и близко не было равных (нет таковых и сейчас). Уверен, что если бы даже марсиане напали на Венеру, Егор легко и убедительно поведал бы, что это значит для России, как русским людям с этим жить и что делать.

Мы провели совместный стрим о Сирии, где я рассказывал о своем личном опыте и минобороновской медийке с консервами новостей на годы вперед, а Егор — о том, что нашей любимой Родине со всем этим делать. Первое впечатление о нем оказалось верным. Дерзкий, радикальный и иногда токсичный русский публицист в жизни оказался мягким, приятным и интеллигентным человеком.

Один из первых наших личный разговоров звучал примерно так:

— Я прочекал «Под лёд». Там была статья, где меня хуесосили!

— Да, была. Но это не я писал.

— Получается, пацаны писали, а ты рядом стоял?

— Я не мог на это спокойно смотреть и убежал.

Ну а потом мы стали работать вместе. Так я из государственного, затем либерального, стал национальным пропагандистом. Другими словам, нашел своих и успокоился.

Я стал его замом, отвечал за текстовый контент и вел культурные стримы, Сыч, а затем Топаз делали репортажи, сам же Егор взялся за полный метр и начал снимать кино.

У нашего главреда появилась новая платиновая идея: делать не просто глянцевый боевой листок, как «Спутник и погром», а совсем уж настоящее искусство, ведя диалоги о царизме уже не с читателем/зрителем, а с самой вечностью. Всей редакции Егор не переставал ставить в пример творчество Сергея Эйзенштейна, который делал больше, чем просто пропаганду. Он делал искусство.

Вот и наш дружный панк-коллектив должен был стать одним большим Сергеем Эйзенштейном. Когда я пытался спорить и говорил, что у нас и близко нет ресурса, как у Эйзенштейна, за которым стояло все советское государство, и вместо настоящего искусства у нас в лучшем случае получится домашний театр, Егор даже и слушать не хотел. Тогда я специально начинал его поддразнивать:

— Ты смотрел фильм британского авангардиста Гринуэя про Эйзенштейна?

— А что там?

— А там твоего Эйзенштейна в жопу ебут!

— Ладно-ладно. Договорились, я буду снимать как Эйзенштейн, а ты как этот твой британский пидорас, — устало согласился Егор.

Что, конечно, получилось на выходе, Эйзенштейн, Гринуэй, домашний театр или кринж на лопате, судить не мне, а дорогим зрителям. Впрочем, учитывая тот факт, что многие ролики и стримы «Царского телевидения» помнят и любят до сих пор, что-то да получилось. В конце концов мы делали нечто большее, чем просто пропаганду.

Помню, как-то поздней осенью 2021-го гуляли мы с Егором Просвирниным от Пушки и до Пресни. Была глубокая ночь, а в пресненских прудах отражались огни «Москвы-сити».

Мы любовались этим сингапурским пейзажем, говорили о литературе, искусстве, Гумилеве (только стрим закончили, но все никак не наговорились) и, конечно, о русском будущем. В основном о русском будущем.

Егор так замечтался, что не заметил лежачего полицейского, споткнулся и разбил себе в кровь колено. Мы тогда смеялись, что это была «собянинская мина». Чтобы особенно не расслаблялись.

Внезапно Егор сменил тон, а с его лица сошла улыбка. Очень серьезно он произнес: «Ты знаешь, впереди нас ждут свинцовые времена». Я рассмеялся и не поверил. Какие свинцовые времена могут быть в огнях «Москвы-сити»?

Это была одна из наших последних прогулок. Спустя месяц Егора не стало. А еще через два — началась СВО.

НАРОД И ТАЙЛЕР ДЕРДЕН

Начало войны, скажу прямо, для российского общества стало шоком. Патологические либералы бежали из страны или устраивали несуразные «антивоенные» акции. Патологические патриоты в основном пребывали в эйфории и не очень понимали, что делать, когда Владимир Путин внезапно решил реализовывать их программу. Никто из нас даже и не думал, что это все дело продлится дольше двух-трех месяцев, а то и двух-трех дней.

Первые отрезвляющие новости пришли от моего товарища с фронта:

— Как у вас там дела?

— Слушай, ну тут Первая мировая.

— И сколько это все продлится? Два-три месяца?

— Да каких месяца. Два-три года.

Тогда я ему не поверил и подумал, что у страха глаза велики. В феврале 2022-го в такое было просто невозможно поверить. Я даже не подозревал, насколько он окажется прав.

Надо сказать, что начало войны стало полным шоком и для отечественной пропаганды. Немного очухавшись от происходящего, российские пропагандисты запустили два поразительных в своей беспомощности мема. Первым была история про «8 лет», о том, как враги обстреливали Донбасс долгие годы. Где все эти годы была Российская Федерация и почему проснулась только сейчас, никто так и не удосужился объяснить.

Вторым костылем нашей пропаганды стали цитаты Сергея Бодрова о стране, про которую нельзя говорить плохо во время войны, даже если она неправа. Другими словами, подразумевалось, что мы изначально тут неправы, и Россию нужно любить вопреки, потому что так сказал мертвый актер.

Параллельно официоз голосом из автоответчика зачитывал про 200 уничтоженных националистов, а затем и вовсе родил серию откровенно позорных сюжетов с «жестами доброй воли», «перегруппировками» и «красными линиями», которые неизменно превращались в коричневые. Складывалось впечатление, что мы не ведем войну, а бесконечно кому-то чем-то угрожаем, но этот кто-то вместо того, чтобы лежать-бояться, нас просто без зазрения совести бьет.

Смотреть на все это творчество без кровавых слез было решительно невозможно. Мы решили действовать. Я написал подледный текст о том, что теперь «Я/Мы Тайлер Дерден», мир нас отменил, и это на самом деле… очень круто. Теперь быть русским, а не кривляться на сцене, и есть настоящая контркультура. Артемий Сыч попытался организовать марш в поддержку армии в центре Москвы. Канал марша начал стремительно набирать подписчиков с нуля.

Надо сказать, что неофициальная русская пропаганда в нашем лице встретила 2022-й год не в лучшей форме. Наш главред умер, оставив после себя лишь долги и не самую вменяемую вдову. Я вел ресурсы «Царского телевидения» по инерции, пытался создать сетку «Царь-Вселенной» и перезапуститься, но все это были мёртвому припарки. «Царское телевидение» переругалось и закрылось. И вот почему.

Дальний знакомый, который, как оказалось работает в агитационным отделе Минобороны, вышел на связь и попросил пообщаться с его начальством. Мол, с агитацией за армию у нас полный пиздец, непонятно что и куда делать. В общем, помогите, парни, с идеями. Ну почему бы и не помочь родной армии.

Тем более, задней мыслью мы думали, что военные помогут нам с маршем, зная насколько плохо российские власти относятся к любой низовой активности. Даже самой патриотической из возможных. Надежды оказались тщетны.

По итогу двух встреч мы подарили Минобороны пару текстов и плакатов, но в целом поняли, что мы общаемся немного на разных языках и ни о какой вменяемой долгосрочной работе на благо Отечества не может быть и речи. Так что разошлись без обид. Чего не скажешь о бывшем «Царском телевидении».

Общение с Минобороны о патриотических плакатиках стало поводом для приступа страха и паранойи у другой части редакции ЦТВ. Нас обвинили, что мы хотим продать «Спутник и погром» Владимиру Путину. Мы своих бывших коллег — в патологической трусости и наборе психиатрических диагнозов. На том и разошлись. С обидами.

Уже весной 2022-го года мы лишились не только своего главреда, но и своего издания (наши аккаунты забанили везде). Мэрия Москвы, конечно, отказала нам в проведении марша с издевательской ссылкой на ковидные ограничения. То, что ковидные ограничения никак не помешали уже спустя несколько месяцев проводить концерты в Лужниках, никого, естественно, не смутило.

Я было решил махнуть на все рукой и заняться наконец своими делами вместо того, чтобы спасать Родину или хотя бы наследие мертвых друзей. Но жизнь опять распорядилась иначе.

ПРИЗРАКИ ХАРЬКОВСКОГО ПОДПОЛЬЯ

Еще в самом начале СВО со мной вышел на связь один человек из Харькова. Грешным делом я подумал, что это какой-то сбушный провокатор и некоторое время держал с ним разумную дистанцию. Однако вскоре он не только скинул пруфы, подтверждающие его личность, но и начал предоставлять разведывательную и эксклюзивную информацию.

Так началась история нашей частной разведки. Михаил (пусть будет Михаил) был носителем нацбольско-правых взглядов, фанатом Эдуарда Лимонова и внимательным слушателем стримов Егора Просвирнина. Ну и, конечно, моим давним подписчиком. И раз уж Лимонов с Просвирниным были в могиле, то он решил обратиться напрямую ко мне.

При этом Михаил справедливо не доверял российскому государству. Он, к сожалению, был свидетелем, как целая агентурная сеть в Харькове была полностью слита СБУ из-за утечки. Дальнейшую судьбу этих честных и смелых русских людей даже страшно себе представить.

Мы начали работать и активно вербовать в регионе новых информаторов. Внезапно я оказался едва ли не героем шпионского романа, действующего на свой страх и риск. Но результаты не заставили себя долго ждать. Координаты исправно поставлялись мной через личные контакты в русской армии, а число фрагов росло с каждым днем.

Случались иногда и трагедии. Как-то раз вместо точно указанной располаги хохлов ракета прилетела в торговый центр. Вероятно, ее сбила местная ПВО. Ну или, как говорят сами хохлы в таких случаях, взорвался кондиционер.

— Я убил 20 мирных харьковчан. Свят, как мне с этим жить? — написал мне тогда мой новый знакомый.

— Ты ни в чем не виноват. Это ошибка. Случайность. На войне такое бывает.

— Но это были обычные люди. Мне теперь с этим жить…

Я успокаивал Михаила до конца вечера. Вскоре наши отношения переросли уровень «журналист — источник» или «агент — связной», мы стали настоящими друзьями по переписке. Он делился своими переживаниями, рассказывал про отношения с девушками и трудностях жизни в тылу врага. Я всегда старался внимательно выслушать и дать хоть какой-нибудь вменяемый совет.

Тем временем, мы продолжали развивать нашу сеть. Показательно, что из тех людей, которые соглашались с нами сотрудничать, не было ни одного фаната Соловьева или Скабеевой. Это были русские националисты, харьковские нацболы, советские патриоты, кто угодно. Зачастую люди и вовсе шли к нам по одной простой причине — они просто ненавидели Украину и все, что с нею связано. Но это была заслуга не беззубого российского агитпропа, а людоедского украинского.

Тогда я впервые ощутил реальную силу пропаганды. Ту, которая заставляет жертвовать собой. Ту, которая помогает идти на настоящий подвиг. Эти люди рисковали всем. Здоровьем, жизнью, честью. Их никто и никогда не включил бы на обмен. Никаких шансов выжить в случае разоблачения у них не было. Но они продолжали работать, раз за разом поставляя невероятно ценную информацию. Оказалось, всё, что в свое время делали Просвирнин с Лимоновым, было не зря. Это было больше, чем просто пропаганда.

Однажды у Михаила был очередной вечер отчаяния. Русский снаряд накрыл пустой ангар, потому что удар был нанесен спустя месяц (!!!) после передачи координат. Конечно, тогда уже никаких всушников там не было.

— Свят, я не знаю, зачем это все. У меня больше нет сил. Я не могу так работать. И люди наши устали. Кажется, это никогда не закончится.

— Ну мы же не на РФ работаем, а на Россию вечную. А для России вечной надо еще немножко потерпеть.

— Слушай, пообещай мне для России вечной сохранить мое имя и мое фото. Если меня убьют, опубликуешь? Расскажешь, что был такой русский человек?

— Перестань, все будет хорошо. Тебя никто не убьет. Мы победим.

— Можешь пообещать?

— Обещаю, конечно.

«Харьковская перегруппировка» сильно подкосила нашу частную разведку. Кто-то пропал, кто-то отчаялся, кто-то просто попытался с Украины сбежать. С каждым месяцем число наших людей таяло, потому что таяла вера. Последним лучиком надежды стало наступление русской армии на Волчанск, но и оно быстро захлебнулось.

Теперь остались разве что призраки нашего героического харьковского подполья. Надеюсь, про этих стальных людей еще обязательно напишут книги или снимут фильмы. И кто-нибудь сильно приличнее, чем Захар Прилепин или Сарик Андреасян. Эти люди заслужили действительно достойного биографа.

Спустя пару месяцев и сам Михаил решил «переплывать Тису». Мы договорились встретиться в Москве. Обняться, выпить, сделать стримы и записать интервью. Вестей о нем нет до сих пор.

Надеюсь, что он жив и до сих пор жду, когда он выйдет на связь. Больше всего на свете мне бы не хотелось выполнять его завещание.

ХОРОШАЯ И ПЛОХАЯ РОССИЙСКАЯ ПРОПАГАНДА

Тем временем, в официальной российской пропаганде цирк шел своим чередом. Красных бабок сменяли синие кузьмичи, а последних гнал в тик-ток атаку героический «Ахмат» во главе с депутатом Семигиным. Интересно, что образцов качественной и красивой пропаганды в истории полно. Казалось бы, бери и делай. Переосмыливай, адаптируй под современность.

Например, классический пример пропаганды в искусстве — «Свобода, ведущая народ» Эжена Делакруа. Правда, не военной, а революционной, но адресат у нее один и тот же. Это половозрелые агрессивные мужчины — главный двигатель войн и революций.

Потому и Марианна (символ республиканской Франции) изображена полуголой девкой с сиськами, а не дряхлой старушкой. Конечно, старушку с красным флагом всем жаль, но этот образ работает на старшее поколение, испытывающее советский ресентимент. Парадокс в том, что это поколение не будет воевать. Выстрел в молоко.

Будущим и действующим воинам нужны настоящие подвиги и роскошные валькирии. И это прекрасно понимали, что в античности, что во Франции XIX-го века. И почему-то напрочь забыли в России века XXI-го.

Впрочем, у меня есть на это ответ. Дело в том, что вся российская довоенная пропаганда была рассчитана на пенсионеров. Ведь пенсионеры — это ядерный электорат, который исправно ходит на выборы, как за таблетками в аптеку. Так как российские пропагандисты с началом СВО остались все теми же, то ничего и не изменилось. Они продолжили делать ровно то, что всегда делали — работать вечерними аниматорами у стариков.

Хотя пару слов стоит сказать и в защиту официоза. Так как даже на четвертый год наше государство до конца так и не определилось, что мы делаем на Украине (денацифицируем, демилитаризируем, освобождаем Донбасс, спасаем рядового Медведчука), то и пропагандировать остается непонятно что. Нет ничего хуже заказчика, который не знает, чего хочет. Особенно, когда заказчик — целое государство.

Однако были и хорошие примеры, которые немедленно разлетались по сети и глубоко уходили в народ. Речь, конечно, о пригожинской медийке и творчестве медиахолдинга «Патриот». Мемы с кувалдой и песенки про свинорез стали не просто символами ЧВК «Вагнер», а буквально приметой жестокого и беспощадного времени.

До войны (да и во время) с пригожинскими структурами я никогда и ни в каком виде не сотрудничал. Наверное, меня просто раздражал весь этот ауешный вайб, который никогда не был мне близок. В конце концов, первые 16 лет своей жизни я прожил в «черном» провинциальном городке, и всех этих пацанских мурчаний наслушался вдоволь. Спасибо, но мне хватило. Потому о Пригожине я могу говорить исключительно объективно.

Владельцу ЧВК «Вагнер» удалось выстроить уникальную военизированную структуру, где государственную идеологию (которой нет) смогла заменить корпоративная этика. Причем корпоративная этика сопровождала каждого «вагнера» буквально от колыбели (подписания контракта) до могилы (с черными часовнями и зубами дракона).

Успех вагнеровской медийки тоже вполне объясним. Если ты строишь частную военную контору с претензией на эффективность, то тебе нужны молодые и мотивированные новобранцы. Они в «Вагнер» и шли, предпочитая флер солдата удачи пыли официальных ведомств и министерств. Так что вновь рыночек порешал.

Впрочем, тут нужно вставить одно, но весомое «но». ЧВК «Вагнер» пропагандировали не Россию или русскую армию, а исключительно себя, пускай и под околопатриотическими лозунгами. Хотя чего ожидать от частной, пускай и военной компании.

Теперь ЧВК «Вагнер» уже не существует. Но медиаобразы ее жестоких, но бесстрашных отцов-основателей навсегда вошли в русскую историю.

КАК Я СНИМАЛ ВОЕННУЮ ПРОПАГАНДУ И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО

Ехать снимать в зону СВО, конечно, собирались мы долго. Сначала пытались выстроить с нуля работу нашего нового медиа — «Обыкновенного царизма». Потом беда с транспортом, затем с оператором. Можно было подумать, что мы подзассали. Но как бы не так!

Сначала была осенняя проба пера в Белгороде. Как раз только что случилась знаменитая перегруппировочка в Харьковской области, так что город был наводнен беженцами. Тогда же начались первые обстрелы Шебекино и Валуек.

На выходе получился вполне сносный репортаж о жизни прифронтового региона. Но все же не кино и не война. Нужно было, конечно, ехать как минимум в Донецк.

В декабре 2022-го первым снимать свой фильм отправился Сыч. Я тогда слег с гриппом, но говорить об этом публично было довольно неловко. Выглядело, как будто бы школьник пропустил контрольную или Навальный «Русский марш». Потому и на стриме с лондонским публицистом Кашиным (и он ныне иноагент — ред.) в ответ на соответствующий вопрос, я что-то невнятно промычал.

Уже через месяц мы с нынешним офицером ВС РФ, а тогда гуманитарщиком Белым гнали на его тачке в Донецк в компании с оператором Тимофеем Королёвым и бывшим оперуполномоченным Романом. Переночевав в придорожном отеле в Ростовской области, ранним утром мы поехали в Новороссию. Прошел ровно год с начала СВО.

Вместо банального репортажа про тяготы войны и коллективные пиздострадания я решил делать военный трэвел-блог. Такое путешествие всегда веселых и слегка ебанутых гражданских по самому фронтиру.

На КПП на въезде в ДНР нас никто толком и не досматривал. Только со смехом сказали «удачи, пацаны». Первые взрывы мы услышали уже на подъезде к Донецку. От большого ума мы ехали по оффлайн-картам «Мэпс.ми». Эти карты всем хороши, кроме одного: они не показывают, где наши, а где хохлы.

В общем, так мы едва не приехали прямо на позиции ВСУ. Первый приезд в Донецк был жарким и событийным. Засыпали мы в бабкиной квартире под то приближающиеся, то удаляющиеся звуки канонады.

— Свят, не ссы! Тут кровати так расположены, что если снаряд прилетит, ты помрешь первым! — решил воодушевить меня Саша.

— А вы что, не помрете что ли?

— Обязательно помрем! Только сперва немного помучаемся!

На этих словах я отрубился. И снился мне в ту ночь крайне разговорчивый труп девки в красном платье. Уже в последующие дни я привык ко взрывам, как ко стуку железной дороги или шуму дождя. Человек вообще ко всему привыкает, словно таракан. Ну а дальше начались съемки.

Среди всех наших спикеров больше всего поразил священник, который живет посреди хтонической разрухи, но кропотливо выстраивает свой Эдем со школами и садами для детей. Наверное, это первый священник в жизни, который меня действительно поразил. Когда мы уезжали от него, он нас всех благословил.

Мой первый фильм с Донбасса в целом вышел успешным. На премьерах были абсолютные аншлаги, зрителям понравилось все, за исключением формата. Все-таки серьезность войны мало рифмуется с трэвел-блогом, а игру контрастов между формой и содержанием мало кто выкупил. Так что во второй раз я придумал еще более спорную и неожиданную идею: «война — это кайф». Только наемники, только добровольцы и прочие псы войны, которые получают истинное удовольствие от происходящего фобоса и деймоса. Без заплачек, бабок и даже красного флага.

На практике моя абсолютно пропагандистская идея оказалось не то, чтобы невыполнимой (вполне выполнимой), а мало соотносящейся с реальностью. Даже в самых профессиональных и успешных наших подразделениях я обнаружил не киношных псов войны, а просто очень усталых и заебанных мужиков. Война в первую очередь оказалась очень тяжелым трудом, а не сплошным ужасом или экстремальным приключением.

Я отказался от изначальной идеи, потому что, как бы пафосно и глупо это не звучало, хотелось рассказать правду. Про каждого. Сделать портретную галерею тех, кто воюет за Россию. В конце концов, хотелось делать искусство, отражающее и преломляющее реальность. Ну а с пропагандой? Да и черт с ней. Ее и без меня ведь достаточно.

Не знаю, насколько у меня получилось сделать, как Эйзенштейн, хотя фильм и собрал почти полляма на «Ютубе». Но и это на самом деле не так уж важно. Главное, что у меня наконец получилось что-то большее, чем просто пропаганда.

Спустя полгода наш канал на «Ютубе» вместе со всем содержимым снесли за русскую пропаганду. Я оказался в одном ряду с такими военными преступниками, как Шаман и Полина Гагарина.

И это, наверное, самое смешное признание из возможных. Сегодня я не хочу и точно не буду делать пропаганду. Потому что самая лучшая пропаганда — это национальная культура и искусство. В конце концов, немецкий язык во всем мире начали учить не из-за Институтов Гете, а из-за треков группы Rammstein.

Я же хочу, чтобы весь мир заговорил по-русски. Как на земле, так и на небе. Таков теперь мой путь. И такова моя мечта. Пускай она станет и вашей.