ГЕОРГИЙ ИВАНОВ ПРОТИВ НАЦИСТОВ
Впервые Георгий Иванов высказал свое отношение к нацистам в 1932 году. Адольф Гитлер еще не успел прийти к власти и был вполне рукопожатным политиком как для Западного мира, так и для Советского Союза.
Однако великий поэт уже тогда разглядел в нем то зло, которое не замечали современники.
Так, Иванов писал: «На вопрос — что такое современность, мы можем ответить точно. Нравится нам это или нет, мы должны признать, что современность — не столько английский парламент, сколько германский хаос, не Ватикан, а фашизм, не новые мирные демократические республики, а огромное, доведенное до предела страданий и унижений планетарное „перекати-поле“, где как клеймо на лбу горят буквы СССР. Ватикан, английский король, демократия, вековая культура, правовой порядок, совестливость, уважение к личности — все это, скорее „обломки прошлого“… Хозяева жизни — Сталин, Муссолини, Гитлер. Объединяет этих хозяев, при некотором разнообразии форм… совершенно одинаковое мироощущение: презрение к человеку».
Основной период эмигрантской жизни Иванова приходится на Францию, но однажды поэту все-таки «посчастливилось» посетить Германию при нацистах.
Позднее он оставил заметку о своих впечатлениях от встречи с эмигрантами в Берлине: «На своем веку я видел достаточно эмигрантских сборищ… Но нигде, никогда не встречал я столько землистых лиц, потухших глаз, впалых щек, такой общей замученности и безнадежности, как здесь… Кругом полное бесправие. По капризу любого полицейского чиновника отнимается право жительства. Самый вздорный донос почти автоматически влечет за собой арест и концентрационный лагерь».
Поэт сделал недвусмысленный вывод: «Безотчетно скопившееся отвращение вдруг стало ясным, кристаллизовалось».
В 1938 году в Париже он издает поэму в прозе под названием «Распад атома». После ее выхода Иванов уточнил, что концовка этого произведения должна была отличаться от итоговой версии и звучать иначе: «Хайль Гитлер, да здравствует отец народов Великий Сталин, никогда, никогда англичанин не будет рабом!».
Едкий сарказм и понятное сравнение (что безусловно мы осуждаем, этих личостей в современной РФ сравнивать нельзя — ред.) не оставляет возможности для кривотолков. «Вычеркнул и жалею», — комментировал поэт неизданную версию концовки.
Как в таком случае родился миф о коллаборационизме Иванова? Существует две версии происхождения этой стыдной легенды.
Незадолго до нацистской оккупации Георгий Иванов со своей супругой Ириной Одоевцевой жили весьма обеспеченно во французском городе Биаррице. Одоевцева любила устраивать светские вечера для местной городской элиты, где приглашенные гости охотно играли в бридж.
Об этом написало местное новостное издание La Gazette de Biarritz. И хотя сам Иванов к подобным светским вечерам был равнодушен, его имя фигурировало в газетном отчете.
Бывший проездом в Биаррице писатель-эмигрант Юрий Фельзен вычитал эту новость и почему-то сделал вывод, что Ивановы приглашают к себе немецких офицеров. Своим наблюдением он поделился с известным поэтом и литературным критиком Георгием Адамовичем, а тот в свою очередь умножил эффект «испорченного телефона».
Согласно другой, более правдоподобной версии, Юрий Фельзен также узнал новость из газеты, что на светских вечерах у Ивановых присутствовали офицеры. Затем Фельзен написал Адамовичу, и пока письмо шло до адресата, немцы оккупировали Биарриц.
Адамович, запутавшийся в хронологии, решил, что офицеры, которых у себя принимали Ивановы, были немецкими (впрочем, нельзя исключать версию и о намеренно превратном толковании).
Несправедливость такого вывода ощущается особенно остро еще и потому, что газета сообщала зимой 1940-го года о приеме семьей Ивановых «друзей, получивших увольнительную». То есть военнослужащих французской и английской армий. Никаких немцев там не было и в помине. Нацисты захватят город лишь спустя четыре месяца.
Кроме того, раздел «Светская хроника» в газете «La Gazette Biarritz», где печатались известия о жизни Ивановых, исчезла со страниц на следующий же день после оккупации города войсками Рейха.
Дело в том, что особенности военного режима, установленного немцами, исключали возможность проведения светских вечеров в принципе. Комендантский час и отключение света в ночное время едва ли располагают к подобным мероприятиям.
Путаница (или нарочная клевета) дорого обошлась Ивановым, от которых после войны отвернулась значительная часть парижской эмиграции.
Борис Константинович Зайцев, будучи председателем Союза русских писателей и журналистов, в период войны приостановил членство поэта в этом объединении. Чтобы восстановить членство, Зайцев требовал опровержения слухов о сотрудничестве Иванова с германскими оккупантами.
Разумеется, опровергнуть фальшивый характер подобных обвинений само по себе дело непростое. Ведь это клеветникам Иванова следовало доказать факт коллаборации, а не самому поэту оправдываться за то, чего он не совершал. Но, к сожалению, справедливость была далеко не самым частым попутчиком в жизни Георгия Владимировича.
Впоследствии первый поэт русской эмиграции с присущей ему черной иронией писал друзьям в США:
«Привет от фашиста, продавшего Россию Гитлеру и купавшегося в золоте и крови во время оккупации. Таковы, насколько мне известно, слухи обо мне в вашей Америке, о чем позаботились местные добрые друзья. Если к этому прибавить, что я прожил всю войну в Биаррице, был выгнан друзьями-немцами из собственной дачи и ограблен ими до нитки, обвинялся ими в еврейском происхождении за свой нос и дружбу с Керенским, и конечно, после освобождения, когда все местные гитлеровцы удрали или были посажены, спокойно жил в Биаррице же, пока отсутствие средств не заставило переехать в Париж».
В свое время масла в огонь подлила Нина Берберова. Ее перу принадлежит свидетельство о Иванове, якобы «на всех углах кричавшим о том, что он предпочитает быть полицмейстером взятого немцами Смоленска, чем в Смоленске редактировать литературный журнал».
Однако в отзыве на ее книгу поэт-эмигрант Юрий Терапиано возражал: «О Георгии Иванове — все ерунда, вплоть до его внешности… Самое же замечательное то, что в своей книге Берберова оказалась чуть ли не „резистанкой“, тогда как во все время оккупации она была ярой „пронемкой“, за что болезненно пострадала потом от жителей своего городка после „либерасьон“… С Георгием Ивановым я никогда не дружил и не враждовал, поэтому могу заступиться за него вполне объективно».
Отдельно следует рассказать и о ситуации с Марком Алдановым, у которого нацисты убили родственников.
Длительное время их отношения с Георгием Ивановым носили дружеский характер. До тех пор, пока в 1946 году Алданову не сообщили слухи о «коллаборационизме» поэта. В слухи он охотно поверил. Дружба подошла к концу. Не в силах терпеть эту недомолвку, Иванов обратился в письме к Алданову:
«К сожалению, как и два года тому назад я бессилен оправдаться в поступках, которых не совершал. Если — по Толстому — нельзя писать о барыне, шедшей по Невскому, если эта барыня не существовала, то еще затруднительнее доказывать, что я не украл или не собирался украсть ее не существовавшей шубы.
Я не служил у немцев, не доносил (на меня доносили, но это как будто другое дело), не напечатал с начала войны нигде ни на каком языке ни одной строчки, не имел не только немецких протекций, но и просто знакомств, чему одно из доказательств, что в 1943 году я был выброшен из собственного дома военными властями, а имущество мое сперва реквизировано, а затем уворовано ими же».
Ответ Алданова не заставил себя долго ждать:
«Насколько мне известно, никто Вас не обвинял в том, что Вы „служили“ у немцев, „доносили“ им или печатались в их изданиях. Опять-таки насколько мне известно, говорили только, что Вы числились в Сургучевском союзе. Вполне возможно, что это неправда. Но Вы сами пишете: „Конечно, смешно было бы отрицать, что я в свое время не разделял некоторых надежд, затем разочарований — тех, что не только в эмиграции, но еще больше в России, разделяли многие, очень многие“. Как же между Вами и мной могли бы остаться или возобновиться прежние дружественные отношения? У Вас немцы замучили „только“ некоторых друзей. У меня они замучали ближайших родных».
Сургучевский союз, о котором пишет Алданов, был одним из литературных объединений русских эмигрантов, сотрудничавших с немцами. Однако не существует никаких достоверных доказательств членства Иванова в этом объединении. В общем-то, и сам Алданов сомневается на сей счет.
Что же касается «надежд и разочарований», некогда разделяемых Ивановым, скорее всего, имеется в виду надежда на возможное падение советской власти под ударами нацистов, и впоследствии разочарование в этом расчете из-за преступной политики Гитлера.
Противники Георгия Иванова явно хотят разглядеть пресловутый «коллаборационизм». На что, безусловно, имеются возражения.
Во-первых, важно различать кратковременные надежды и помутнения с реальным, деятельным сотрудничеством с противником.
Во-вторых, эти надежды, как верно указывал Иванов, на первых порах разделяло множество русских людей, как в эмиграции, так и в СССР. По выражению жены генерала-оборонца Деникина, в лице Гитлера и Сталина «сшиблись два Антихриста».
Мимолетные заблуждения у русских людей по обе стороны фронта — вполне закономерный результат предвоенной политики большевиков.
В-третьих, расчет на крушение советского режима силами немцев и действительные симпатии к нацизму — абсолютно разные вещи. Первое не обязательно включает второе.
Многие эмигранты-коллаборанты исходили из идеи «меньшего зла», или «хоть с чертом против большевиков». Точно так же, как генерал Деникин, приветствуя разгром нацистов Красной Армией, оставался убежденным противником советского режима.
Проще говоря, Иванов не являлся нацистом, как минимум по тем же причинам, почему Деникин не является коммунистом.
В-четвертых, мы не знаем наверняка, к какому конкретно периоду относятся «надежды» поэта на свержение большевиков германской интервенцией. Вполне возможно, что речь идет о довоенной эпохе (как у Ивана Ильина).
И в-пятых, достоверно известно, что в годы Второй мировой войны Георгий Иванов ни разу не печатался в нацистских или коллаборационистских органах, не был сотрудником германских спецслужб и никогда не состоял в пронемецких эмигрантских организациях. Многие печатались, многие состояли. Но Иванов — нет.
Еще одним свидетельством в пользу ложности слухов о коллаборационизме поэта может служить дневник Буниной. Так, 16 января 1948 года она писала:
«Вчера полчаса вечером посидела с Ивановым… Он сказал мне: „Я ни одного немца не знал, не был знаком во время оккупации“ — и перекрестился. А когда он написал в Литфонд в Нью-Йорке, чтобы им послали посылку, письмо в дружеском тоне было обращено к Марку Александровичу, то в ответ получил на официальном бланке ответ, что он должен судом чести опровергнуть обвинения, а какие, он не знает, и подпись — Зензинова и Алданова. Кто же писал доносы?»
На сегодняшний день хорошо известно, каким гонениям в послевоенном Париже подвергались все, кого подозревали в прогитлеровских симпатиях. Поэтому нельзя сбрасывать со счетов наличие клеветнических доносов на поэта. Недоброжелателей у него хватало.
Также напрасны попытки увидеть в знаменитом стихотворении «Я за войну, за интервенцию» ретроспективные пронемецкие настроения. Это стихотворение датируется 1949 годом, а вот что Иванов спустя 8 лет писал главному редактору «Нового русского слова» Вейнбауму:
«Знаю о небылицах и клевете, которыми было (без всякой моей вины) испачкано после войны мое имя в Америке… Доказывать же, „что я не украл никогда не существовавшей шубы“, занятие отвратительно-унизительное и бесполезное… Вы бы сообщили мне, какие преступления вменяются мне в вину — устно (или печатно) в свое время, я бы Вам по возможности ясно ответил бы».
До смерти поэта оставался один год. Другими словами, он до конца своих дней осуждал нацистов однако, возможно, рассчитывал на интервенцию западных стран.
Тем же самым занимались, например, Иван Солоневич или Антон Деникин. Будучи последовательными противниками гитлеровской агрессии, они питали надежды на интервенцию англо-американского блока. Само собой, в том случае, если эта интервенция будет идти не против России, а против большевистской власти.
Наконец, последнее яркое свидетельство антифашистской позиции Георгия Иванова содержится в его небезызвестном стихотворении «На взятие Берлина русскими».
Оно было написано в майские дни 1945 года. Здесь сразу угадывается мотив лермонтовского «Бородино», а само название отсылает ко стихам Гавриила Державина, некогда воспевшего славные победы Александра Суворова:
Над облаками и веками
Бессмертной музыки хвала —
Россия русскими руками
Себя спасла и мир спасла.
Сияет солнце, вьется знамя,
И те же вещие слова:
«Ребята, не Москва ль за нами?»
Нет, много больше, чем Москва!
Так что обвинения Георгия Иванова в коллаборационизме не выдерживают никакой критики. Можно долго писать о непростом выборе белой эмиграции во Второй мировой войне. Можно долго спорить о нюансах политических расчетов Иванова. Но одно можно сказать наверняка.
Стихотворением о взятии Берлина первый поэт русской эмиграции отчетливо выразил свою позицию. И она донельзя проста:
Мир спас русский солдат.
Комментарии с Sponsr:
Anisimovich Konstantin29 дек 2025"Кругом полное бесправие. По капризу любого полицейского чиновника отнимается право жительства. Самый вздорный донос почти автоматически влечет за собой арест и концентрационный лагерь"Это отрывок из эссе в жанре путевых заметок "По Европе на автомобиле". Нацисты там изображены с плохо скрываемым презрением.