История русского срочника

Начнем с элементарного. По своему происхождению я не был никак расположен к военной службе. Военных нет и никогда не было среди моих близких родственников. До того дня, когда я получил онлайн-повестку на «госуслугах», я отучился 11 классов в школе и шесть лет в университете.

На тот момент вся моя военная подготовка ограничилась походами в школьный подвал в старших классах, где я стрелял по мишеням и собирал автомат Калашникова. По окончании учебы в университете мне оставалось не так уж долго до 27 лет, однако возраст призыва недавно подняли до 30.

К призывной службе я относился двусмысленно, никак не презирая ее, но все же полагая, что это довольно бестолковая трата времени. Так что я был не против как-нибудь скрыться до своего 27-летия, при условии, что система не будет меня замечать. Скрываться же до 30 лет оказалось слишком затруднительно и в общем-то контрпродуктивно.

Свою повестку я получил примерно через полгода после выпуска из университета. Всю зиму я оставался незамеченным, однако с наступлением весны меня спохватились. Вероятно, это связано с началом работы единого призывного пункта в Москве, который взял на себя многие задачи районных военкоматов. До того момента мои бумаги спокойно хранились в пыли архива. Сам факт того, что обо мне снова вспомнили, свидетельствует об определенном росте эффективности системы.

Итак, меня настигла повестка, и сперва я прошел с дюжину кабинетов в едином призывном центре на улице Яблочкова. Спустя примерно полдня я предстал перед комиссией во главе с каким-то полковником, и мне дали восемь дней до прибытия на распределительный пункт. По недоразумению я тогда искал предлог отложить этот момент до какого-нибудь дня после майских праздников, но впоследствии осознал, что призывная комиссия спасла меня от очень утомительной строевой подготовки к параду на 9 мая.

Вторым благословением, которое я поначалу принял за разочарование, оказалось назначенное место службы. Так, на распределительном пункте меня избрали в группу для отправки в южные края России. Случись мне послужить в окрестностях Москвы, точно пришлось бы терпеть всевозможную повседневную уставщину, а также терять многие часы на ведение книг, которые нужны ни для чего, кроме их демонстрации всевозможным комиссиям. Этого показного «наведения порядка» мне оказалось более чем достаточно даже в той глуши, где в итоге довелось служить.

Отправление в часть наступило довольно скоро — всего через сутки после моего прибытия на распределительный пункт. Национальный состав группы сопровождающих при моем взводе вполне соответствовал месту грядущей службы: старший сержант-аварец, сержант-таджик, сержант-грузин и спокойный до безразличия рядовой либо ефрейтор по фамилии то ли Петров, то ли Иванов.

Везли нас автобусом, путь занял примерно 16 часов, и сразу по прибытии в часть, то есть около часу ночи, наш взвод из 30 человек построили в подвале штаба тыла. За все время в пути я не спал, так что к ночи был довольно вялый, и поэтому не попал в состав примерно десятка человек, которых сразу отобрали на службу комплектования и строевую часть.

Первые полтора месяца мы проходили «курс молодого бойца» (КМБ). По сравнению с тем, что я слышал от старослужащих, и тем, что я видел сам в последние месяцы службы, мой КМБ был совершенно необременительным.

Причин тому две — чрезмерно спокойный характер командира роты молодого пополнения (старший лейтенант, возрастом превосходящий меня только на два-три года) и этнический состав роты. Мой московский взвод был вторым, а первый взвод состоял из чеченцев и кабардинцев, которым даже не пытались привить должную дисциплину.

Например, они свободно пользовались смартфонами и всячески избегали поддержания порядка в своем кубрике собственными руками, вместо этого упрашивая кого-нибудь из русских убраться за 100-200 рублей.

Такое поведение невозможно было наблюдать без недобрых чувств, однако оно же гарантировало, что офицерский и сержантский состав не мог применять сколько-то серьезные дисциплинарные меры ко второму и прочим взводам так, чтобы при этом не выглядеть безнадежными лицемерами.

Распорядок дня на КМБ был таков: подъем, зарядка (и то далеко не сразу), завтрак, утреннее построение на плацу, занятия в учебном классе, до обеда пара часов занятий по строевой подготовке, после обеда и до 16 свободное время, занятия в учебном классе до ужина и с 19 до примерно 21 снова свободные часы.

Около 21 мы совершали вечернюю «прогулку» и строились на плацу, затем проходил быстрый телесный осмотр и около 22 назначали отбой. Исключение из данного распорядка предоставляли тем, кто обучался на канцеляров, а также дневальным.

Посторонние приходили на наш этаж, чтобы предложить контрактную службу или для отбора людей в различные подразделения полка. Агитация на контракт была не особенно настойчивой и обычно сводилась к обещаниям, что мы будем операторами БПЛА и на передовую точно не отправимся. По вечерам мы обычно смотрели какие-нибудь фильмы, и я даже находил время для чтения и письма. Намного больше времени, чем в последующие десять с половиной месяцев.

За эти полтора месяца основным для меня вопросом было дальнейшее устройство. Вообще, в армии есть «теплые места»: каптер, канцеляр и неформальный «авторитет» в роте. Однако каптерами обычно становятся люди предприимчивые, способные скупать и продавать всякие интересные вещи, иногда воровать, и, самое главное, не попадаться на этом.

Что касается роли «авторитета», то ее исполнение требует способности вникать в чужие дела, а также применять всевозможные средства принуждения и поощрения. Мне же всегда хватало своих забот, чужие дела мне были глубоко безразличны, так что обеспечить себе сравнительно более легкую службу я полагал возможным только в качестве канцеляра.

В наш КМБ постоянно приходил какой-нибудь сержант или лейтенант из других подразделений и служб, желая найти канцеляра среди москвичей. Примерно через три недели меня выбрали в полковую службу по физической подготовке, и там я стажировался до тех пор, пока не простудился после суточного дежурства.

Я вернулся из госпиталя уже почти в день присяги, неоднократно выходил на связь с физруками, но за пару недель отсутствия в части они уже нашли мне замену. То было предупреждением об одном из главных минусов канцелярской службы — у вас нет права болеть.

День присяги прошел торжественно. Мой взвод достаточно хорошо освоил строевую подготовку и поэтому не опозорил себя так, как первый многонациональный. Я встретился с родными, мне привезли книги. Затем мы съездили в город, и впервые за полтора месяца я получил смартфон.

Еще несколько дней мы провели на этаже роты молодого пополнения, но в конце концов отправились на этаж стрелкового батальона. Всех призывников отправляли туда, и уже затем, если то было согласовано, они переводились в другие подразделения.

В первый же день разобрали более половины товарищей по моему взводу, а я достаточно упорно ждал перевода в ремонтную роту, к физрукам. Убежденность в том, что я должен попасть туда, так надоела врио командира батальона, что в качестве наказания он определил меня для отправки на близлежащую базу, где хранят и разгружают оружие.

Однако писари не смогли найти мою продовольственную карточку, и в тот же день за мной пришли из подразделения связи. Дело в том, что канцеляры этой роты посещали наш КМБ для агитации, и тем вечером я дал внести себя в их список просто, чтобы был запасной вариант (и чтобы извлечь хоть какую-то пользу из того, что сбор нас для агитации лишил меня целого часа чтения). Этот запасной вариант, о котором я сам вскоре позабыл, оказался моим «спасением». В этой роте связи я и стал делопроизводителем на следующие десять с половиной месяцев.

Здесь стоит сделать паузу, чтобы кратко обозначить особенности канцелярской и штабной службы. Главное в ней, пожалуй, то, что в канцелярии сознательно выбирали русских, а из инородцев эту роль доверяли в основном калмыкам. Из всех кавказцев за время моей службы канцеляром был только один дагестанец. Он был светским, культурным и отзывчивым. С ним всегда было приятно общаться, и он неизменно оказывал помощь, если это требовалось.

Делопроизводителями в подразделениях и штабах стали почти все москвичи, где-то треть взвода белгородцев, немалое число местных русских и несколько азиатов. Впрочем, не стоит полагать, что предпочтение русских для штабной работы означает особенную честь. При всех преимуществах, вроде свободного пользования смартфонами и де-факто освобождения ото всех физических работ, доля канцеляра в общем-то «собачья», если действительно заниматься этой работой.

Хотя в целом служба не выглядела трудной. Надо лишь своевременно распечатать такую-то бумажку, собрать нужные подписи и печати, подать эту бумажку в такой-то кабинет. По факту это все осложнялось тем, что новые задачи поступали по мере выполнения старых, и поэтому нередко было нужно находиться в нескольких местах сразу. Более того, мне не повезло попасть в одно из трех подразделений, которое имеет комнату хранения оружия (далее — КХО). Причем только моя рота связи отвечала сразу за две КХО: одно в расположении роты и другое в штабе.

Ведение документации по КХО я ненавидел больше всего, потому что проверки в нем особенно строгие, и при этом обычно зависят от прихоти проверяющего. Так, сначала КХО проверяет начальник службы войск, потом начальник штаба, и даже если они все одобрили, то затем может нагрянуть какой-нибудь полковник, который скажет переделать все по совершенно новому образцу.

Бывали такие дни, что я перепечатывал и переклеивал все бумажки в КХО раза по два-три. Помимо бирок и прочих бумаг в этих комнатах также есть книги выдачи оружия и проверок его состояния. К счастью для меня, в расположении роты эти книги заполнял дежурный, однако штабные книги, которые должны заполняться непосредственно проверяющими офицерами, заполнял я по распоряжению дежурных по полку.

В моей работе была еще одна особенность, прямо связанная с СВО. На каждом подразделении «висело» еще одно, за которое приходилось вести всю документацию в военном городке, поскольку его состав и канцелярия были «за лентой». Так, я отвечал за свою роту связи и за чужую роту разведки.

Разведка нагружала меня практически всей бумажной работой, связанной с 300-ми, пропавшими без вести, в редких случаях 200-ми, и, самое главное, с теми, кто ушел в СОЧ или отказался убывать на СВО. В разведке случаи СОЧ и отказа происходили с печальным постоянством, преимущественно благодаря их командиру.

Еще в начале этого года до начальства в Москве дошли факты всех его злоупотреблений, за которые он должен был уже лишиться командования. Этот человек сам не питал иллюзий относительно любви к нему подчиненных, и поэтому всячески избегал выходить на передовую и мастерски уклонялся от ситуаций, в которых он оказался бы «уничтожен вражеским БПЛА» при сомнительных обстоятельствах.

Я изначально не планировал подписывать контракт, но все рассказы об этом недоразумении, незаслуженно носящем погоны офицера, только укрепили мое убеждение.

В этой же связи стоит упомянуть, как я работал на военное правосудие. По всем случаям СОЧ или отказа в воинской части обязательно проводят разбирательства. Оно обычно состоит из рапортов, объяснительных записок, копий приказов и других бумаг, смотря по ситуации. Сами по себе шаблоны простые, так что собрать материалы разбирательства вполне возможно за полтора часа, если мои коллеги в соответствующих службах согласны дать нужный документ быстрее, чем положено.

Более того, мне «повезло», что в роте связи числились сам полковой юрисконсульт (до повышения в звании и перевода в управление части) и помощник юриста. Это ускоряло процесс, однако факт наличия связей чрезмерно завышал ожидания и требования моих командиров насчет скорости проведения разбирательств.

Ключевая проблема была в том, что сам шаблон этих материалов не дает выразить множество нюансов ситуации, я по необходимости всегда проводил разбирательства одновременно с выполнением прочих задач и нередко приходилось оформлять эти материалы в кратчайшие сроки. В таком положении находился не только я, но и канцеляры прочих подразделений.

Другими словами, в военную прокуратуру и отделения ВПР систематически поступают материалы, наспех сделанные срочниками, на основании которых человека могут приговорить на многие годы. При этом, если в будущем вскроется то, что такая-то рота выполнила разбирательство согласно неточным вводным данным, то канцеляр-срочник может быть давно на гражданке, а отвечать придется командиру роты. Очень надеюсь, что из примерно двух десятков проведенных мной разбирательств ни одно не станет причиной для несправедливого приговора. Но поручиться за это не готов.

Обычный рабочий день в моей роте начинался около 7 утра, с подъемом, и к 18 заканчивался, поскольку именно в это время командиры подразделений собирались на совещание. Длительность совещания зависела от текущего врио командира части, — так, одно татарское недоразумение могло затянуть их часов до 20, а то и позднее, но более адекватным хватало и часу.

Если все было благополучно, командиры разъезжались по своим квартирам в городе и до утра можно было расслабиться. Однако по крайней мере в половине случаев возникала какая-нибудь срочная задача, из-за которой доводилось бодрствовать до часу-двух ночи, или вообще не спать.

В субботу рабочий день был короче, и если не возникало срочной ситуации, то командиры благополучно покидали часть уже в 14 или самое позднее 16. Воскресенья, как правило, были свободны от задач. Тут я хотел бы заявить, что посвящал все свободные часы культурному досугу типа чтения, но по правде говоря, я в армии изрядно отупел и многие часы провел без особой пользы.

В эти же дни, субботу и воскресенье, был в теории доступен вариант сходить в увольнение, однако в городе мне было бы совершенно нечего делать. Мой единственный увал состоялся в день присяги, и за один раз я вполне испытал все, что город мог мне предложить.

В этом краю мне впервые довелось по-настоящему увидеть южнорусский характер. По сравнению с народом, к которому я привык в Москве, местные люди отличались намного более энергичным темпераментом и хитрым характером. В лучшие моменты это располагало к увлекательному общению, однако в худшие (а таких было немало) южнорусские могли показаться лишь немногим лучше, чем хохлы. Обычно все сопровождалось матерной бранью самого гнусного характера.

Полагаю, что злоупотребление матерными выражениям на всех уровнях командования — это позорное последствие большевизма. Впрочем, офицеры полка проявляли и такую достойную черту русского характера, как пренебрежение пустыми формальностями. При этом они не пренебрегали необходимыми элементами дисциплины, но вдохновлялись прагматичным, вполне в духе князя Потемкина, отношением к делу.

Кроме того, я сейчас мог бы вспомнить только единичные случаи, когда какой-нибудь офицер придрался бы к срочнику на ровном месте только, чтобы щегольнуть погонами. В этой части свободы было, пожалуй, столько, сколько ее вообще может быть в армии, а моя рота связи выделялась сравнительно свободными порядками даже на этом фоне. Поэтому я благодарен судьбе, что не довелось послужить в стрелковом батальоне, артиллерии или роте материального обеспечения.

Дни проносились стремительно. В такой-то момент могло показаться, что все невыносимо затянулось, однако прошедшие недели и месяцы сжимались в одно мгновение. Будто я только вчера принял присягу, и только позавчера прибыл в часть.

Разумеется, я пользовался ДМБ-таймером и ждал каждого события, — «300 дней до дембеля», «прошла четверть службы», «100 дней после призыва», «200 дней до дембеля», «половина службы» и далее… Мне всегда слишком хватало дел, чтобы испытать обещанное многими безделье, на которое у срочника появляется неписаное право в последние 100 дней службы.

При этом мое ожидание скрашивали повышения в звании. Меньше, чем за полгода я стал ефрейтором, а незадолго до окончания срочной службы получил звание младшего сержанта. Кроме того, повседневную рутину скрашивало общение с канцелярами в других подразделениях и полковых службах. С некоторыми из них я вполне подружился, для многих я остался загадкой, но все же вызывал больше приятных чувств, чем дурных. Наша взаимопомощь имела совершенно неформальный характер, но без нее оборот документации в полку был бы намного тяжелее и медленнее.

За десять с половиной месяцев я часто видел, как дембеля выпроваживают с нашего этажа. Церемония проходила одинаково. Прощание со всеми, кто еще имеет несчастье остаться, подписи на флаге, и вслед за этим виновника торжества выталкивают за порог стулом.

Желающих выпроводить меня так же набралась бы целая очередь, однако у судьбы были свои планы. Прямо в день моего дембеля, часов примерно в 10, в часть нагрянула какая-то проверка с армии, из-за чего было распоряжение ограничить движение по территории.

Я заблаговременно забрал все документы из отдела комплектования. Однако существовала опасность того, что проверка успеет придраться к любому из двух наших КХО, из-за чего я бы задержался до самого часа положенного убытия с вокзала без возможности погулять напоследок.

Меня с товарищем, который тоже состоял в роте, но работал в штабе, спасли два контрактника, которые вывели нас из части по собственной инициативе и отвезли до вокзала. Прощаться со всеми, с кем хотел, пришлось через телеграм, но это меня не особенно беспокоило.

Первые полчаса, а может и несколько часов после выхода с части, я был чуть ли не опьянен долгожданной свободой. Но я вернулся к гражданскому ритму жизни намного быстрее, чем сам ожидал. Причина, скорее всего, в том, что я никогда по-настоящему не переводил свое сознание на военные рельсы.

Мой опыт срочной службы тяжело воспринять иначе, чем пример того, как быть не должно. Я отслужил честно, не полагаясь на финансовую помощь извне и не имея никаких связей. И если бы я мог реформировать саму призывную службу, я бы изменил ее в двух отношениях, а именно: длительность и круг дел, до которых срочника можно допускать.

Целый год срочной службы — это как минимум вдвое больше достаточного, чтобы привить гражданам основы военного дела. За полгода, или даже за четыре месяца, срочник способен усвоить на базовом уровне правила обращения с оружием, систему званий, основы воинского устава, физические упражнения и общее понятие о дисциплине. Полученные за такой отрезок времени знания и опыт достаточно будет освежать военными сборами.

Мобилизованных обучают всем азам военной службы за считанные месяцы, а где-то могут и за недели прежде, чем бросить в самую настоящую мясорубку. Срочная служба в ее нынешнем формате, а именно размеренная имитация деятельности на протяжении года, просто не готовит русских людей к тому, чтобы усвоить жизненно важные знания в самые сжатые сроки. Четыре-шесть месяцев интенсивных тренировок обеспечат эту готовность с намного большей вероятностью.

Что касается круга занятий срочников, то он чрезмерно широкий. На данный момент, военнослужащие срочной службы фактически обслуживают всю структуру ВС РФ, пока настоящая армия находится на передовой. Я одобряю приобщение срочников к поддержанию порядка в части и ремонту техники, но полагаю крайне рискованным то, что они обеспечивают до 80% всего делопроизводства полка.

Вся срочная служба (и даже ее «легкий вариант» в качестве канцеляра) — это работа в ненормированном режиме, за ничтожную плату и при грубом без нужды обращении, которое редко встретишь в офисе. Таким молодым людям, что и так не отличаются особым патриотизмом и хотят только пережить свой год как можно скорее, доверяют внутреннюю документацию полка и даже сведения, которые касаются целой дивизии.

Так, я неоднократно наблюдал на столе в штабе распечатанную штатку своей дивизии, с подробнейшей информацией: находящиеся в отпуске, в СОЧ, в госпиталях, раненые, пропавшие без вести и многие прочие. При этом все без исключения канцеляры имеют при себе смартфоны, хотя по уставу они вообще не положены. Не нужно быть гением, чтобы осознать насколько такая система уязвима для утечек данных.

Чтобы решить данную проблему, следует вообще запретить брать срочников на службу в качестве канцеляров. Для обеспечения секретности и большей эффективности делопроизводства бумагами должны заниматься контрактники, обязавшиеся соблюдать тайну и получающие достаточно денег, чтобы не рассматривать свою работу как обременительную повинность.

В то же время, срочники могут быть заняты исключительно боевой подготовкой и всем, что необходимо для поддержания военных городков в должном порядке. В ВС РФ сложилась дурная привычка возлагать на срочников лишние задачи не в силу необходимости, но потому что отдельным офицерам и сержантам лень самостоятельно написать какой-нибудь документ, сделать запись в журнале своей рукой, выйти на положенное по расписанию построение или выполнить роль ответственного в момент укрытия в подвале по тревоге.

Столь легкомысленное отношение командиров и контрактников ко своим обязанностям предоставляет срочникам немалую свободу, однако оно непозволительно расшатывает весь механизм вооруженных сил и лишает смысла все время, которое молодым русским людям пришлось провести вдали от дома.

Пока писал этот текст, я поначалу хотел выступить против обязательной срочной службы как таковой. В первую очередь потому, что многие неизбежно желают уклониться от армии, и для этого любыми способами поступают в высшие учебные заведения.

Избыток студентов, большинство из которых проводит годы в университете впустую, не позволяет вывести высшее российское образование на уровень, положенный нашей державе. О том, чтобы выйти на дореволюционный уровень, когда высшее образование действительно было признаком высокого качества молодого человека, можно даже не мечтать. Более того, вместо срочной службы в армии, молодые люди могли бы просто идти работать после школы.

Но подумав лишний раз, я пришел к выводу, что для решения данной проблемы достаточно введения более жестких критериев отбора в университетах. Таким образом, большинству молодых русских пришлось бы пройти четыре-шесть месяцев обязательной службы сразу по достижении совершеннолетия, а затем трудоустроиться. Тех же, кто окончил университет с хорошими отметками, бессмысленно загонять на призывную службу.

В Российской империи, после 1874 года, призывная служба действовала, и она длилась шесть-семь лет, но выпускники университетов служили по полгода. Если же полагать оптимальным полугодовой срок, выпускников разумно полностью освободить от данной повинности.

При всех структурных недостатках срочной службы, она основана на правильном принципе. Вся нация должна быть способна к военному делу хотя бы на самом базовом уровне. Срочная служба должна обеспечивать настоящую подготовку, а не представлять командованию вооруженных сил бесплатную рабочую силу, которой закрывают существующие пробелы в военной системе.

Поддержание иллюзий само по себе вредно и вдвойне вреднее в армии. Потому что возвращение в реальность в таком случае происходит через большую кровь.