Маннергейм: русский монархист или идейный русорез?

Я не буду подробно пересказывать яркую и удивительную биографию Карла Густава Маннергейма, читатель без труда может ознакомиться с ней самостоятельно. Сегодня мы затронем наиболее спорные эпизоды из жизни маршала, которые чаще всего становятся предметом жарких дискуссий.

Не редко поклонники Маннергейма любят вспоминать, что в период Февральской революции он принимал участие в попытке русских генералов Врангеля и Крымова организовать наступление на Петроград для подавления беспорядков.

Иной раз эта история подается с подчеркнутым укором, дескать, нерусский Маннергейм предлагал нашим военным спасти русскую монархию, в то время как большинство русских генералов активно или пассивно приняли переворот.

Несмотря на то, что в мемуарах участников событий (например, адъютанта Маннергейма — Витта) встречаются косвенные свидетельства этой истории, преподносить ее как безусловный факт было бы ошибкой.

Во-первых, генерал Крымов сам был участником военного заговора против Государя. На сегодняшний день это достоверно известно.

Во-вторых, даже если Маннергейм и вынашивал подобные планы, говорить о их полном антагонизме революции не приходится. Вполне возможно, что речь шла о неприятии отдельных мер новых властей (вроде приказа № 1), но не о действиях, направленных против Февральского переворота в целом. Здесь можно провести параллель с Корниловским мятежом.

И, наконец, в-третьих, в биографии Маннергейма, как признают ее исследователи, многие эпизоды носят характер белых пятен. В сборниках его писем крайне мало материалов, относящихся к началу 1917 года. Большую часть своего архива он сам сжег осенью 1945 и в феврале 1948 годов.

Апологеты Маннергейма любят вспоминать, что даже в старости у финского маршала в кабинете на письменном столе был портрет Императора Николая II. Во всяком случае, об этом свидетельствуют воспоминания очевидцев.

Это по-своему трогательно, и, вероятно, правда. Однако сам Маннергейм вместе с тем не гнушался критических отзывов о Государе:

«В конце августа (1915 года — ред.) Верховный главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич был назначен главнокомандующим Кавказской армией, а Верховным стал лично Император… Почти все понимали, что Император может быть лишь номинальным Главнокомандующим и из-за Своего тихого и нетребовательного характера вряд ли завоюет достаточный авторитет и всеобщую популярность в армии.

Встав на самой вершине вооруженных сил в столь неудачно выбранное время, Николай II поставил под угрозу само существование Своей Династии. Императору, по причине отсутствия Его в столице, было трудно следить за другими проблемами государства, а этот факт еще в большей степени обусловил Его конечную изоляцию и недееспособность».

Бесспорно, события революции тяжело сказались на положении царского генерала Маннергейма. Но возникает вопрос: генерала-монархиста или генерала-карьериста?

Если «монархиста», то почему в период Гражданской войны он выбрал служить отделившейся Финляндии? Почему не поступил, как тот же монархист барон Врангель, который вместе с другими русскими офицерами-монархистами отчаянно боролся за единую и неделимую Россию?

Чтобы лучше понять мотивы героя нашей статьи, нельзя не затронуть его «русскость» как таковую.

По этническому происхождению Густав Карлович был шведом. Но насколько у него была развита русская идентичность?

В отличие от многих других аристократов германского происхождения, говорить о его русской самоидентификации, к сожалению, не приходится.

По собственному признанию в январе 1892 года во время помолвки со своей будущей супругой Араповой тогдашний корнет Маннергейм испытывал «боязнь, что она слишком русская».

Как следует из его мемуаров, себя он считал финном, выступал против русификации Финляндского княжества и испытывал некоторое сочувствие антирусским настроениям в Польше в период Первой мировой войны:

«Невзирая на мое положение, поляки приняли меня без предубеждения. Как финляндец и убежденный противник русификации моей родины, я полагал, что понимаю чувства и точку зрения поляков в вопросах, которые можно было назвать жгучими».

Вероятно, у кого-то возникнет вопрос: «Но почему он тогда храбро сражался за Российскую Империю и служил ей верой и правдой?».

Ответ прост — офицерская присяга. В письме к своему брату в 1904 году Маннергейм писал:

«Семнадцатилетняя служба и пребывание на каком-то месте создает узы и накладывает обязательства, которые мужчина должен уважать, имея при этом какие угодно взгляды. На войне единичный человек сражается не за какую-то систему правления, а за страну, к армии которой он принадлежит. Я считаю, что нет большой разницы, — делает он это добровольно или по приказу: он делает ни что иное, как исполняет свой долг офицера».

Честное следование офицерской присяге будущим маршалом Финляндии, вне всяких сомнений, достойно уважения. Однако настоящие русские офицеры служат России не только в силу юридических обязательств, но в первую очередь по причине искреннего национально-патриотического чувства.

Среди противников Маннергейма, напротив, нередко можно встретить мнение о нем как об «идейном русорезе».

Основой тому служат события «Выборгской резни» конца апреля 1918 года, когда белые финны, освободив город от красных, заодно и устроили этническую чистку русского населения.

Однако обвинения Маннергейма в этой чудовищной трагедии не выдерживают никакой критики.

Этот страшный эпизод в Выборге был хорошо разобран в работе Ларса Вестерлунда под названием «Мы ждали вас, как освободителей, а вы принесли нам смерть». Данное исследование хорошо тем, что его положительно отмечают как просоветские, так и антисоветские историки.

Вестерлунд в ходе своего исследования пришел к выводу, что Маннергейм не отдавал никаких приказов об уничтожении русского населения, которое не скомпрометировало себя службой в красной гвардии.

Более того, сама Выборгская резня была двойной провокацией финских егерей, пытавшихся разжечь войну между армиями Финляндии и советской России, чтобы свергнуть Маннергейма с поста главнокомандующего.

При этом своих бывших сослуживцев по Русской Армии Густав Карлович всячески защищал от нападок финских радикалов. Известия о расстреле невиновных русских он встретил крайне тяжело. Семьям пострадавших по его инициативе оказывалась всевозможная поддержка.

К чести Маннергейма следует отнести его поддержку русских офицеров-эмигрантов, попавших на чужбине в крайне бедственное положение.

В письме к председателю РОВС Архангельскому от 25 августа 1939 года он называл себя «старым русским генералом»:

«Глубоко тронутый уважаемым, крайне для меня лестным письмом Вашего Превосходительства, прошу за добрую память и дорогие сердцу старого Русского генерала обрадования, поздравления зарубежного Русского воинства и его высокочтимого Начальника, принять мою глубокую благодарность, а также горячие, сердечные пожелания и привет товарища по боям Великой войны».

Во время войны Советского Союза с Финляндией барон Маннергейм писал в ноябре 1939 года капитану Белой Армии и главному редактору печатного органа РОВС «Часовой» Орехову следующее:

«В данную минуту мы имеем дело не с Россией, не с нормальным государством, уважающим права других и свои обязанности, на нас посягает международная, революционная организация, руководящая финляндской секцией III Интернационала, которая не скрывает своего желания советизировать нашу бедную, но честную страну, истребить нашу интеллигенцию, развратить нашу молодежь, надсмеяться над нашей национальной историей, уничтожить наши памятники, среди которых на улицах столицы вы увидите и сохраненные и оберегаемые нами памятники нашим великим князьям — вашим императорам».

Это во многом и определило причину, по которой русская белая эмиграция (в лице РОВС, Ивана Ильина, Ивана Бунина, Сергея Рахманинова и многих других) поддерживала Финляндию.

Упомянутый выше капитан-марковец Орехов писал в «Часовом»:

«Чувства наши всецело на стороне финнов… Наш долг — долг русской эмиграции — принять посильное участие в борьбе с большевизмом, всегда, везде и при всяких обстоятельствах… каждая пуля против Красной Армии нам выгодна, каждый удар по большевикам идет на пользу России и каждая неудача Сталина — радость русского народа».

На стороне Финляндии под руководством чинов РОВС из пленных красноармейцев были сформированы отряды Русской Народной Армии, принявшие участие в нескольких боях с РККА.

Быстрое завершение войны не дало развить это начинание, однако белоэмигранты получили ценный опыт взаимодействия с советскими гражданами. Впоследствии они применят его в работе со власовцами.

При этом вопрос о разграничении Маннергеймом русских людей и большевиков довольно дискуссионный.

Однажды адъютант Маннергейма, отвечая по его поручению на одно из писем в августе 1942 года, отмечал: «Для Маршала русский человек одно, а большевики — совершенно иное, и он всегда считал борьбу против большевизма первым этапом к освобождению русского народа от коммунистического ига».

Обращение к населению русской Карелии также гласило: «Вооруженные силы Германии и Финляндии борются не с народами СССР, а только против насилия еврейско-большевицкой власти».

Тем не менее, в приказе № 1 барона Маннергейма в связи с началом советско-финской войны 1939–1940 годов утверждается совершенно обратное: «Наш вековой (!) враг напал на нашу страну».

То есть речь идет не о СССР, а о России и русских. Это невозможно интерпретировать иначе.

Чем можно объяснить подобные разночтения? Маннергейм был искренен в личной переписке, отделяя русских от большевиков? Или все-таки в официальных приказах и заявлениях, в которых значилось прямо противоположное?

По-видимому, первое. Никакого смысла обманывать своих бывших соотечественников у барона не было. Это они нуждались в нем, а не он в них. В то же время для финнов Маннергейм всегда оставался «чужим среди своих», и собственную лояльность приходилось лишний раз демонстративно подтверждать.

Серьезным аргументом против Маннергейма является история с концлагерями для русского населения Карелии.

В подписанном финским маршалом секретном приказе от 8 июля 1941 года об обращении к военнопленным и жителям оккупированных территорий мы находим следующее:

«Взяв в плен советских военнослужащих, сразу же отделять командный состав от рядовых, а также карел от русских… Русское население задерживать и отправлять в концлагеря. Русскоговорящие лица финского и карельского происхождения, желающие присоединиться к карельскому населению, к русским не причисляются».

На это у сторонников Маннергейма имеются возражения. Признаться, довольно спорные. Да, те финские лагеря — не то же самое, что нацистские лагеря смерти.

Да, военная логика Финляндии понятна, США предпринимали аналогичные меры с японцами. И да, белогвардейцы тоже организовывали концлагеря в период Гражданской войны.

Но если рациональные объяснения каким-то образом оправдывают Маннергейма, то моральная интуиция и психологические ощущения любого русского патриота все равно подсказывают, что так не должно быть.

Тем не менее, на чаше весов финского маршала лежит эпизод с организацией помощи советским военнопленным.

Так, 1 марта 1942 года Маннергейм отправил письмо в Международный Красный Крест с просьбой о помощи красноармейцам, попавшим в плен.

В ответ в мае 1942 года Красным крестом из Женевы были отправлены первые 25 тонн груза с провиантом. Это продовольствие было роздано десяти тысячам самых больных и ослабленных советских солдат.

Среди противников Маннергейма можно нередко услышать историю о записи в дневнике адъютанта Гитлера майора Энгеля, согласно которой именно маршал Финляндии предложил фюреру «стереть Ленинград с лица земли».

Но насколько свидетельству Энгеля можно верить — большой вопрос. Крайне сомнительно, что петербуржец и бывший гвардеец Маннергейм мог предложить сделать что-то подобное с городом, в котором он прожил лучшие годы своей жизни.

С другой стороны, апологеты барона, напротив, любят рассказывать об «имитации» маршалом боевых действий против Ленинграда. Дескать, Маннергейм бережно относился к городу своей молодости, поэтому финны не вели орудийного обстрела и не бомбили Петербург с самолетов.

Однако в действительности, если подобные настроения у Густава Карловича и были, то вряд ли они носили определяющий характер в выборе военной тактики.

Нельзя сбрасывать со счетов и то возможное обстоятельство, что эти меры были продиктованы страхом будущего возмездия. Во всяком случае слова самого Маннергейма говорят в пользу этой версии:

«Причины моих возражений против участия наших войск в нападении на Петербург являлись политическими, и они были, по моим представлениям, весомее военных обстоятельств. Постоянным обоснованием стремления русских нарушить неприкосновенность территории Финляндии было утверждение, что независимая Финляндия якобы представляла угрозу для второй столицы Советского Союза. Для нас было самым разумным не давать в руки врага оружия в спорном вопросе, который даже окончание войны не сняло бы с повестки дня».

Так кем же на самом деле был барон Маннергейм. Заслуженным русским офицером-монархистом или идейным сепаратистом-русорезом?

Конечно, Маннергейм не был русофобом. Он сочувствовал борьбе русского Белого движения в деле освобождения России от большевизма, водил дружбу с русскими офицерами в эмиграции и старался по возможности помогать своим бывшим соотечественникам.

Но не был он и русским патриотом. Несмотря на тесную связь с Россией, в критический момент он выбрал служить своей малой Родине — Финляндии.

В некотором смысле, его действия можно назвать изменой России. Именно предатели-большевики и финские националисты были архитекторами незаконной независимости Финляндии. Маннергейм встал на сторону сепаратизма, в отличие от многих других царских офицеров нерусского происхождения: Врангеля, Унгерна, Келлера.

Отдельно следует напомнить, что в годы Второй мировой войны финны были заражены фантазией о «Великой Финляндии», покушаясь на исторические русские земли. Молчаливое согласие Маннергейма с этими антирусскими целями четко отделяет маршала от других антисоветских белых генералов.

Маннергейм не сражался за национальную Россию против большевиков. Он сражался против большевиков за национальную Финляндию. Вот почему Маннергейм в этом смысле «не наш». Потому что он отказался от русского пути других белых вождей.

Тем не менее, финский маршал заслуживает определенного признания у русских патриотов как последовательный борец с красной чумой. С этим странно спорить и этого у Маннергейма точно не отнять.

В то же время популяризация личности барона приводит к двояким последствиям. С одной стороны, апологетический дискурс идет на пользу в деле декоммунизации общественного сознания.

Личность маршала Финляндии неизменно вызывает зубовный скрежет у коммунистов и советских патриотов.

Но с другой стороны, явно сепаратистский характер деятельности Маннергейма очень часто вредит здоровому имперскому инстинкту русской нации. Многие поклонники Белого движения договариваются до того, что русским генералам нужно было идти на уступки финским самостийникам для более успешного сопротивления большевизму.

Какую из двух полярных точек зрения вы бы не выбрали, практически всегда найдутся возражения. Но можно точно сказать, что дискуссия, которую порождает эта незаурядная личность, не только интересна, но иногда и просто необходима.

Право же сформировать собственное мнение о Маннергейме, я оставляю читателю.