Секс и эротика в литературе Серебряного века
Одно из ключевых отличий поздней Российской Империи от Российской Федерации состоит в том, что традиционные ценности дореволюционного общества были живой реальностью. Нестандартная эротическая литература им не угрожала.
Именно поэтому царская цензура после 1907 года не препятствовала публикации скандальной лесбийской повести «Тридцать три урода» за авторством Лидии Зиновьевой-Аннибал.
В русской литературе это было первое значимое произведение об однополых отношениях между женщинами (осуждаем — ред.). Годом ранее вышли «Крылья» Михаила Кузмина, но уже на гомосексуальную тему (вдвойне осуждаем — ред.). Как ни удивительно, такая литература спокойно уживалась с государственным и общественным консерватизмом, а ее авторы не подвергались преследованию.
Впрочем, откровенные эротические описания в «Крыльях» отсутствуют (и слава Богу), а «Тридцать три урода» по большей части транслируют феминистский посыл против так называемой «объективации женщин».
Страшная царская цензура пропускала даже такие произведения, в которых сексуальная тема носила явно перверсивный характер. Так, в 1907 году вышел роман Федора Сологуба «Мелкий бес», где заметная доля эротики фокусировалась на садомазохистских наклонностях главных героев.
Об этом же, например, сологубовское стихотворение из цикла «Багряный пир зари» (1908):
Расстегни свои застежки и завязки развяжи.
Тело, жаждущее боли, нестыдливо обнажи.
Опусти к узорам темным отуманенный твой взор,
Закраснейся, и засмейся, и ложися на ковёр.
Чтобы тело без помехи долго, долго истязать,
Надо руки, надо ноги крепко к кольцам привязать.
Общий дух эпохи позволял многим авторам писать откровенно порнографические стихотворения еще до наступления коренных цензурных послаблений.
Особенно известным эротоманом здесь выступает Валерий Брюсов. Так, его перу принадлежит стихотворение «Горшок» 1902 года, ярко описывающее куннилингус со сквиртом:
Когда ты сядешь на горшок,
Мечты моей царица,
Я жажду быть у милых ног,
Чтоб верить и молиться.
И после к мокрым волосам
Я прижимаю губы,
И кислый вкус, и все, что «там»,
Моим лобзаньям любы.
И ищет, ищет мой язык,
Как раздразнить желанья
Той, к чьим устам я весь приник,
Чьи знаю содроганья.
И ты дрожишь, и вот, и вот
Твои колени жмутся,
И — чувствую! — в мой влажный рот
Иные капли льются.
На этом фоне органично смотрелись авторы, исследовавшие сексуальность с позиций религии и философии.
Ключевой фигурой здесь по праву считается Василий Розанов. Именно он стал самым радикальным реформатором в истории русской мысли, создав уникальную метафизику пола, где физиология неразрывно сливается с духовностью.
В отличие от церковной традиции, видевшей в телесном влечении греховный соблазн, Розанов провозгласил концепцию «святой плоти», утверждая, что именно в интимной близости, браке и деторождении человек максимально приближается к Богу. Для него пол был не биологической функцией, а мистическим корнем нашего бытия, связующим звеном между мирами. Розанов верил, что через святость зачатия и радость плотского союза преодолевается смерть и восстанавливается целостность человеческой природы.
В схожей религиозно-философской области работали Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Николай Бердяев и Вячеслав Иванов.
Глубина их интеллектуальных изысканий заслуживает отдельного текста, так что далее мы остановимся на более приземленных аспектах русской эротической прозы и подробнее рассмотрим наиболее характерные произведения этого направления.
Как уже было сказано, цензурные ограничения на сексуальные темы в литературе к началу XX века практически исчезли. Однако все ключевые эротические произведения неизменно вызывали общественный резонанс.
Именно это произошло с повестью «Яма» Куприна — главной книгой русской литературы, посвященной проституции в Российской Империи.
В ней описываются житейские будни дореволюционного борделя среднего звена. По всем канонам реализма, Куприн детально рисует публичный дом, его работниц и посетителей.
Повесть вызвала скандал в печати из-за своей прямолинейности и анатомической точности сцен. Впрочем, современному читателю, привыкшему к иным стандартам откровенности, разглядеть в «Яме» шокирующий натурализм будет непросто.
Хотя эта повесть и является одним из самых известных образцов русской эротики, позиция автора, напротив, носит ярко выраженно антиэротический характер.
Так, обличительный запал Куприна лишает интимные сцены романтического флера. Секс куртизанок показан как изнуряющий, монотонный и отталкивающий труд. Акцент на телесных моментах вызывает в читателе не возбуждение, а жалость или отвращение.
Помимо того, Куприн не гнушается эпизодов с извращенными запросами клиентов борделя, чтобы подчеркнуть их полное нравственное разложение. В частности, упоминается случай с польским священником-некрофилом, который требовал от проститутки наносить пудру и неподвижно лежать, изображая покойницу.
В целом, секс в «Яме» сводится к чисто механическому акту. Автор показывает, что посетители публичного дома быстро следуют один за другим, а прикосновения, улыбки и позы девушек — всего-навсего отрепетированные действия, без малейшего намека на искренность.
В своей работе они изображаются как дегуманизированный, неодушевленный товар. В сценах интимной близости клиент не видит в женщине человека, а женщина в клиенте — мужчину.
Таким образом, профессия проститутки уничтожает саму женственность. Автор утверждает, что в таком механическом совокуплении нет ничего возвышенного, поскольку оно превращает представительниц прекрасного пола в грубых, пьяных и матерящихся существ.
При этом межполовые отношения подчас переводятся в плоскость биологического противостояния. Так, одна из главных героинь, в отместку за свое безнадежное положение, заражает клиентов венерической болезнью:
«Этих двуногих подлецов я нарочно заражаю и заражаю каждый вечер человек по десяти, по пятнадцати. Пускай они гниют, пускай переносят сифилис на своих жен, любовниц, матерей, да, да, и на матерей, и на отцов, и на гувернанток, и даже хоть на прабабушек. Пускай они пропадут все, честные подлецы!».
Совсем иной взгляд на вопросы секса представлен в не менее скандальном романе Михаила Арцыбашева «Санин». После публикации этой книги ее автора обвиняли в пропаганде порнографии, гедонизма, абсолютной сексуальной свободы и даже инцеста.
Главный герой романа Владимир Санин — своеобразное продолжение печоринского типа и традиции «привлекательного зла». Он отрицает социальные и религиозные ограничения, полагая, что человек должен следовать своим инстинктам. Его кредо — биологический гедонизм и освобождение индивида от нравственных догм. Санин убежден: счастье заключается в наслаждении моментом и личной свободе, даже если это идет вразрез с общепринятой моралью.
Сексуальность в романе преподносится как фундаментальная и неоспоримая правда жизни. Автор реабилитирует плоть и чувственность, противопоставляя их интеллигентской рефлексии и «устаревшим» понятиям о грехе и чести.
Если раньше герои русской литературы мучились вопросами «что делать?» и «кто виноват?», то Санин предлагает просто следовать желаниям тела и получать удовольствие.
Моральная философия этого произведения соприкасается с идеями женской эмансипации. Главный герой считает, что в потере невинности до брака нет ничего дурного: девушка не становится падшей или испорченной. Девственность для него — переоцененный фетиш, а стыд и скромность — искусственные оковы, мешающие счастью.
По меркам времени, такой набор этических норм стоит признать поистине революционным. Однако парадокс заключался в том, что основной удар критики романа шел не от консерваторов, а от самих революционеров!
Именно левая среда на протяжении всей жизни Арцыбашева, включая эмигрантский период, видела в нем одну из главных угроз своему движению.
В «Санине» автор проходится катком по революционерам, которые показаны слабыми и лицемерными неудачниками, рабами своих абстрактных идей. Все они идут на бессмысленные жертвы и не знают жизнь такой, какая она есть. Их политические догмы разбиваются о жестокую реальность.
Арцыбашевские произведения рисовали настолько отталкивающий облик левых радикалов, что в СССР устраивали показные суды над его декадентским романом.
Через призму гедонистической философии «Санин» виртуозно громит левую среду с помощью такой же левой морали. На примере истории своих персонажей он утверждает такую светлую мысль: если революционеры несчастны в существующем мире и мечтают лишь о его разрушении, то единственным честным выходом для них является самоубийство.
В общем, свою эпатажную репутацию «Санин» полностью оправдывает.
Стоит добавить, что тема абсолютной сексуальной свободы получила продолжение в романе Владимира Ленского «Демон наготы» (1916), посвященном Арцыбашеву. В этой книге, как следует из названия, осмысление эроса переходит уже в инфернальную, мистическую плоскость.
И наконец, безусловной вершиной русской эротической прозы можно считать «Темные аллеи» Бунина. Как и в предыдущих случаях, выход этого цикла не обошелся без скандалов и спорных отзывов.
Наиболее частой претензией возмущенных современников был мотив изнасилования и растления в рассказах «Гость», «Степа» и «Таня». Критиков поражало, что Бунин описывает эти сюжеты без тени морального осуждения: героини, чья неприкосновенность была нарушена, подчас словно забывают о случившемся, влюбляясь в своих обидчиков.
Напомним, Ивану Алексеевичу на момент работы над книгой было глубоко за 70. Рецензенты негодовали: уместно ли обращаться к подобным темам в столь преклонном возрасте, да еще и в страшные годы Второй мировой войны?
Впрочем, если абстрагироваться от этих нюансов и пустого морализаторства, «Темные аллеи» нисколько не сводятся ко грубому взгляду на женщин. Напротив, бунинские образы следуют классической традиции преклонения перед «прекрасной дамой»: героини созданы настолько подробно и внешне привлекательно, насколько мужские персонажи — коротко и эскизно.
Женская красота предельно эстетизирована, а прелесть живого авторского языка становится узнаваемой во все времена. Можно с уверенностью сказать, что несмотря на обвинения в «порнографии», Бунин идеально нащупал грань между чрезмерным натурализмом и возвышенным поэтизмом телесности.
Как правило, эротика в цикле подается сквозь призму воспоминаний героев о «лучших минутах жизни», которые уже не вернуть. Это придает чувственности оттенок «сладкой боли» и ностальгии, превращая физическое прикосновение в «потерянный рай», существующий лишь в слове и памяти. Вероятно, здесь много автобиографического — при написании рассказов Бунин скрывался от гнетущей военной повседневности за кулисами воспоминаний о собственной молодости.
Подлинная страсть у Ивана Алексеевича — стихийная, неодолимая сила, которая часто заканчивается трагически (смертью, разлукой или самоубийством).
Рассматриваемый сексуальный мотив у автора «Темных аллей» носит особую философскую подоплеку.
Вслед за Платоном, Бунин соединяет два вида Эроса: вселенскую животворящую силу (космический Эрос) и личную страсть (лирический Эрос). Для писателя эротично само бытие, поэтому даже в отсутствии любовного сюжета его проза пропитана чувственностью — это как бы «вспышка» жизни в масштабах вечности.
В человеческом опыте такая мощная космическая энергия концентрируется в любви, становясь ее высшей точкой и пределом. Однако подобный накал страсти по своей природе не может длиться долго и перерастать в спокойное чувство. Эротическое напряжение у Бунина настолько велико, что оно неизбежно ведет к катастрофе и трагическому финалу.
Обостренное восприятие жизни, особенно в молодости, порождает жажду любви, которая со временем только усиливается. Личное чувство разрастается до космических масштабов и становится настолько всеобъемлющим, что его невозможно удовлетворить в рамках земной реальности. Именно этот неразрешимый конфликт между безграничной жаждой жизни и краткостью любовного мига предопределяет драматизм бунинских героев.
Если резюмировать, то эротический эксперимент Серебряного века по сути зафиксировал три предельных состояния русской души.
Через беспощадную физиологию купринской «Ямы» литература заглянула в бездну социального распада, где тело превращено в товар, а дух раздавлен бордельным бытом.
Через скандальный вызов «Санина» был провозглашен триумф биологического эгоизма, попытавшись сделать инстинкт новой религией свободного человека.
И наконец, в «Темных аллеях» Бунина этот чувственный путь достиг своей вершины — здесь плоть перестает быть просто физиологией, а страсть становится главным оправданием и смыслом человеческой жизни.
Серебряный век не просто легализовал тему секса, он превратил ее в пространство для сложнейшего эстетического эксперимента.
Славная эпоха дала понять, что отечественная литература способна говорить о запретном, не теряя своей художественной силы.
В общем, плодитесь и размножайтесь, дорогие читатели. И пусть вдохновением тому послужит чудесное русского слово наших великих писателей.
Комментарии с Sponsr:
Рикардо 25 янв 16:48 (ред.)Сразу оговоримся, что к Российской Империи автор сего комментария питает самые нежные чувства, не питает нежных чувств к беспорядкам 1905 года, также НЕ является противником цензуры русофобов, икс-менов и антинациональных элементов, но выступает против цензуры эротической литературы.Слабый по проработке материала текст. Автор пишет, что "общий дух эпохи позволял многим авторам писать откровенные порнографические стихотворения еще до наступления коренных цензурных послаблений" и приводит в пример упомянутой им вольности стих Брюсова "Горшок". Но увы он был впервые опубликован в печати аж в 1991 году. Каким боком его можно было привести в качестве примера цензурных послаблений — загадка. С таким успехом можно было и матерно-похабные стишки Пушкина или Лермонтова вспомнить.Повесть «Тридцать три урода» после публикации вызвала такой скандал, что весь тираж был арестован. Арест был снят только в марте 1907 года с общим ослаблением цензуры после манифеста 17 октября. “Крылья” Кузмина действительно проскочили на фоне революции, но уже "Три пьесы" не только были конфискованы, но и стали основанием для уголовного преследования. Кузмина судили по обвинению в распространении порнографии и приговорили к крупному денежному штрафу с возможной заменой тюремным заключением на месяц.“Мелкий бес” Сологуба был написан в 1902 году, но был опубликован только уже во время русской революции в 1905-1907 в связи с рисками конфискации. Однако стоит вспомнить что издание его сборника стихов "Пламенный круг" в 1908 году было близко к конфискации и уничтожению, но Сологуб сам себя отцензурировал, чтобы спасти сборник. Роман “Санин” был признан порнографическим и запрещен в 1908 году и более не переиздавался. Самого Арцибашева обвинили в распространении порнографии. “Яма” тоже попала под цензуру. Ее запретили публиковать и Куприн вырезал все сцены к которые не были одобрены дабы запрет сняли. Вспомним что таже “Анатема” Леонида Андреева была лично запрещена Столыпиным. Так же под запрет и цензуру попадали "Царь-Голод", "Савва", "Жизнь человека". Тираж романа "Пламень" Пимена Карпова буквально был конфискован и сожжён в 1913 году. И так можно долго продолжать, приводя примеры цензуры за откровенность и до и после 1904-5 годов, коих было в большом достатке.Резюмируя можно сказать что факчекинг у автора весьма страдает. За сим вся первая часть текста автора это отрыв от реальности в запредельные пространства выдуманного бытия. И это мягко сказано, какое-то плаванье вне материала излагаемого. Мы как уже сказали в преамбуле уважаем потаенные желания автора и аллюзии на РФ и Совок в контексте цензуры. Однако надо все же делать это более искусно. Тем более что речь идёт о литературе, а о не доктринальном политическом манифесте.P.S. вторая часть статьи просто скука, списанная с Википедии. Этак можно было про столь занятную тему написать столь скупо.