Кажется, началось VIII
Тягомотные кровавые будни
Я возвращаюсь к своим запискам о той войне спустя несколько лет, когда осознал, что именно эта война была и будет самым интересным событием в моей жизни. Я к ним сильно охладел как раз в период штурма Домодедова. Дело, конечно, не в записках. Меня заебала война. Вот внезапно перещёлкнуло и всё — хоть убей — стало скучно и просто грустно.
В первую очередь меня заебала война, потому что в ней не осталось войны. Никакой реальной борьбы больше не было. Через пару недель после штурма аэропорта мы уже шли по донской трассе в составе полномасштабного корпуса. Никакого военного способа победить у противника не осталось, никаких сомнений в том, что мы восстановим свой суверенитет — тоже. Мы обладали технологическим, профессиональным, системным, количественным, промышленным, экономическим превосходством.
Мы превратились из сражающихся солдат в механизмы процесса. У нас не было акта воли. Всё предопределено.
Предопределение победы шло под руку со своей некрасивой сестрой — невозможностью победы.
Мы шли.
На окраине Домодедова мы увидели странное зрелище. Тридцать человек лежали рядами по 10 с дистанцией в 50 метров. Я начал догадываться. И когда подошёл на пятьдесят метров от ног крайнего ряда нашёл многие гильзы. Джихадисты упражнялись в стрельбе.
Мы шли.
И один теракт сменялся другим. И снова бдение и заложники. И снова снайперы и бомбы. И снова гибнут и заложники, и штурмующие.
Мы шли.
В моём представлении о войне всегда находилось место для тотально доминирующей силы. И всегда нравилось представлять себя в её рядах. Ракеты, дроны, рации, спутники, всякие крутые химические газы. И я был в составе именно такой силы, но сама стихия войны заключается в том, чтобы найти у врага его слабое место и бить туда со всей дури. И враг нашёл, и бил. И я тащился по равнинам, чтобы застрелить ещё одного, пропустить ещё один удар.
Мы шли.
И каждый пройденный километр ставил меня перед фактом, что мы ничего не получим. Как страна в своём развитии мы откатились лет на 20, наверное. Как общество потеряли каждого седьмого или около того. Всё это незачем. Всё это ни для чего. И всё это можно было предотвратить.
Мы шли.
Эсдешники теряли радикализм и после Подольска начали довольно много дезертировать. Никто с этими ребятами не церемонился. Дезертир эсде — это автоматически означает, что человек никакой не ваххабит, он просто рассчитывал стать на правильную сторону истории. Ошибся. Бывает.
Наказывали их в рамках полного спектра солдатского воображения. Кому простреливали колени, кому — отрезали уши, кому — носы, ломали кости, кололи глаза, вырывали языки. Родственники, пишите письма в Гаагу.
Мы шли.
Мне стали сниться кошмары. Во сне мне являлось железнодорожное депо, в которое приходят грузовые составы гружёные телами. Тела лежат на паллетах, которые со складской точностью развозят специальные машины. Сортируют, складируют, грузят другие поезда. Я в этом сне как бы невидимый дух, который возвышается над этим. И пытается сосчитать, а поезда приходят и уходят, делая все эти подсчёты бесполезными и невозможными. И их так много, что депо очевидно становится неким лиминальным пространством из тысяч линий, сотен тысяч погрузчиков и миллионов тел.
Мы шли.
Ещё снилась Гюльчехра Бобокулова. Няня, которая в 2016 году, когда я ещё ребёнком был, отрезала голову девочке, которую растила несколько лет. Она принесла голову к метро и гласно заявила, что сделала это ради Аллаха. Общество тогда не поверило Бобокуловой и пришло к консенсусу, что Аллах тут совершенно не при чём — просто няня оказалась сумасшедшей. В моём сне Бобокулова с головой делилась почкованием, выходила на Волгоградский проспект, и вот Бобокуловой уже две, уже десять, сотни бобокуловых, тысячи бобокуловых поднимают в руках отрезанные головы детей, а вокруг летние кафешки, на них наблюдатели, которые вздыхают и говорят «Ну и ну».
Мы шли.
Группа войск из Петербурга сейчас вместе с москвичами дожимала Тверь. После они пойдут не к нам, а к восточно-московской группе войск, ведущей бои в Нижнем Новгороде. Историки ещё будут разбираться, почему к востоку от Москвы главным пунктом стал Нижний, а не Казань. Впрочем, это точно буду не я. Мужики с Урала через низину Поволжья наступали на Астрахань и Ставрополь.
Мы шли.
Город Липецк очень странный.
Мы шли.
Листва как-то внезапно пожелтела и покраснела, небо окончательно спряталось за кудластыми тёмно-серыми тучами, бесконечный август сменился бесконечным сентябрём, да и тот прошёл, передав скипетр и державу октябрю. Холодало, сгущалось, морозилось.
Мы шли.
И оставались десятки километров до верфи Петра. О, город крепкий, все эти столетия мы шли, чтобы в итоге не на шутку бомбить тебя.
Мы шли.
В лесах слева, справа, сзади и спереди оставались отчаянные группы из то ли бывших ваххабитов, то ли из нынешних бандитов. Группы не были партизанами в привычном смысле этого слова. У партизан есть военная задача. Эти хотели жрать и пановать. Есть ли восточный аналог этого польского глагола? Кажется, был, какое-то производное от «джигит». Суть одна. Когда я вернулся домой, после всего, я отложил демобилизацию, чтобы чистить подмосковные леса.
Мы тогда уже работали малыми группами профессионалов, с тепловизионными птицами с дальностью полёта на десятки километров. У этих отчаянных уже не было никаких заложников, оружия — тоже. Мы редко стреляли сами. В основном, гасили их дронами.
Но это потом. Сейчас мы корпусом окружали Воронеж и оставляли их в тылу вполне спокойные — никакого особого ущерба регулярной армии эти доходяги причинить не могли.
Мы шли.
Я никуда не рвался. Мне перестали быть интересными бои. Я был доволен стоянием на блокпостах, сидением в располаге. Штурмы я воспринимал как запару. Но ходил, конечно.
Впрочем, у меня в командовании родственники. И хотя я утешал себя, что я не хуже других воюю, как обычный солдат, но блат есть блат. Мне дали двухнедельный отпуск. Его многим дали, штат позволял. Среди отпускников были не только племянники начштаба. И всё-таки мне казалось, что в моём случае это был решающий довод.
Я вернулся в свой город. Он вошёл в свою рутину, а строительная техника и бригады зашлифовывали отпечатки войны. Надо же, нашлись русские строители. Говорили, что не найдутся. Улицы тоже были чистыми, куда чище, чем когда нам говорили, что мы же не пойдём их мести. Пошли. И отлично вымели.
Обнял мать. Она не знает, как спросить, как я, боится потеребить что-то не то. Но ей хочется утешить, найти ваву и подуть. Чилакс, ма. Мы все живы, уже хлеб. Пытаюсь перебить её настойчивое желание, настойчиво расспрашивая про особенности устройства тыла. Тем более, это вдохновляет меня больше моих военных переживаний.
Всё, что я видел — это бесконечные караваны тел. Люди, которые рискуют умереть, люди, которым повезло не умереть, и люди, которые умерли или умрут. Никого другого на войне попросту нет.
Тыл — совсем другое тело. Ребёнок ломает насекомым конечности, чтобы посмотреть, что будет. Общество с кровоточащей раной не поддержит ничего, кроме собственной устойчивости, способности приходить в равновесие, несмотря на внешнее стремление из него нас вывести.
Это воодушевляет. Человека сломать легко. Но наш народ сломать невозможно. Отруби человеку руку, он очень расстроится. Может выстоит, может загубит себя, отчается. Когда нашему народу рубят руку, он её отращивает и душит обидчика.
Горе вездесуще. Но вездесуще и созидание. И всё возвращается, отстраивается. Юноша, мечтая о бороде, подстригает жидкие волосы, чтобы они загустели. Народ наш не мечтает о бороде, а всё-таки гуще, чем у него — не найти.
Мама рассказывает о новых законах, об изъятии компаний, о сносах некоторых религиозных сооружений, о восстановлении поваленных памятников. А я радуюсь. Мама радуется, что я радуюсь и рассказывает пуще прежнего. Хорошо поужинали.
Я отдыхал как мог. Банки восстановили свою работу, на внезапно обнаруженной военной карте я нашёл зарплату, так что пил я спокойно, а спал — нет. Пил с одноклассниками, одногруппниками и случайными людьми, ходил по-началу в форме, но жалостливые овации надоели. Переоделся в гражданку и просто слонялся по Москве.
Наши освободили Нижний Новгород, а под Воронежем войск было уже больше, чем жителей бывшего миллионника.
Я сидел на возвышающейся над городом линией железной дороги. Строительными лесами покрылся ТЦ, многие многоквартирники новых кварталов. Мне никогда не нравилось массовое строительство XXI века. Грешным делом, я думал, что после боёв все эти муравейники снесут, но вот нет — чинят. Зашпаклёвывают раны войны. Солнце садилось, дождь колотил, а тёплый свет фонарей, освещающий пятидесятитысячный город, создавал ощущение и уюта, и тайны.
Мне было пора.
Я был счастлив узнать, что прогулял сражение за Воронеж.
Мы шли.
Всем интуитивно были понятны последующие приказы. Южная группа армий заканчивала свои дела на юго-западе страны, а мы двигались на Саратов. Удивительное дело, но армия, которая прошла с боями 600 километров, слабо умела передвигаться по трассе колоннами. Машины ломались, колонны вставали в пробки, офицеры терялись, не зная, что делать, терялись и экипажи на просторах великой русской равнины.
Дорог было слишком мало, а нас было слишком много. Так что штабисты занимались увлекательным трудом на ходу: как использовать все вторичные дороги и магистрали и не растерять бойцов и технику по пути. 450 километров от Воронежа до Саратова мы преодолевали три дня.
С одной стороны, спешить нам было некуда. С другой, дело осложнялось тем, что по железной дороге, помимо наших частей двигались лагерные составы с мигрантами из Средней Азии.
Нарыв нужно вскрывать вовремя. Прими Россия принципиальное решение о нежелательности миграции из Средней Азии до войны, то это всё было бы по-другому. После уведомления о выдворении, большая часть мигрантов покинула бы страну самостоятельно. Рейды ФМС и ФСБ разделались бы с оставшимися безо всяких проблем. И войны бы не было.
Но что уж тут. Война — есть. И составы с мигрантами, упакованными штабелями 4-ярусных кроватей на перегонки гнали с русской армией.
Мы шли.
Геноцид сближает. Общая жертва, общая задача и общая месть. Государство изменилось до неузнаваемости. Раньше мы гадали коснётся ли судьбы народа думы его правления. Сейчас мы шагали и власть расстилала перед нами ковёр, причём в том самом смысле, который считался правильным нам.
Договорённости с правительством Казахстана были достигнуты ещё до того, как мы прошли Саратов. И власть, и мы осознавали, что казахов как организованной этнической группы в восстании эсде было по-минимуму. Были отдельные индивиды, но отдельные индивиды в восстании эсде были даже из числа русских. Так что от Казахстана нам нужно было только право прохода.
И Казахстан это право нам дал. А как тут не дать? Не дал бы — взяли.
Мы шли.
И шли мы по Семиречью. Меня воспитали так, что я с детства знал, что это наша земля. Что её отняли у нас несправедливо. И всё-таки мы её не трогали. У нас были дела поважнее.
Казахи нас ненавидели. Они и раньше нас откровенно презирали, но теперь и боялись.
Мы были авангардом, первыми всадниками новой России. России, которая не только не будет подставлять вторую щёку, она и к первой-то не подпустит. России, которая вечно стоит в бойцовской стойке в ожидании, когда нужно будет забивать посмевших покуситься. Россия, которая бдит, которая не прощает, которой всё равно как она выглядит — главное, что поверженный враг смотрит на неё снизу вверх.
В сущности казахам было всё равно, что мы пережили и что они с нами сделали. Сейчас их сознание было переполнено большим и парализующим «А что если?»
А что если в следующий раз мы решим, что именно казахи перед нами виноваты? Что если в следующий раз именно казахи перед нами провинятся? И что, вот тоже что ли последует наказание?
Они понимали, что да. И до такой простой мысли: да, наверное, не стоит русским вредить, а то будет плохо, — додумывались очень немногие. Страх нагонял пелену на глаза, пелена трансформировала страх в ненависть.
Мы шли.
Правительство Казахстана было первым европейцем. Информировало население о том, что делать, когда через город проходит армия союзников, выставляло полицейские кордоны, не допускающие формирование толп, которые могли бы выразить недовольство.
Мы с ребятами были на низком старте. Нам было решительно всё равно: стрелять или нет, но толика азарта цеплялась за мысль, она ставила пальцы на предохранитель и безмолвно просила при виде недовольных казахов: ну, давай, сука, рыпнись, посмотрим, что будет.
Мы шли.
Нам нужно было достигнуть города Шымкент. В городе Кызылорды почти что-то случилось. У ограждения полиции стояла молодая пара. Девчонка преисполнилась каких-то мрачных фантазий, бросилась на ограждение и стала истошно вопить: «Сволочи! Едете детей убивать! Мало вас…». Паренёк дуру скрутил и уволок в переулок. Впрочем, ничего бы мы ей не сделали. У меня стояла устойчивая настройка, что мне плевать, что мне вопят. Вот если бы камень бросила — расстрелял бы её ещё до того, как он до меня долетел. А так, подумаешь, сволочь. Я может сволочь и есть.
На юге Казахстана к нам относились гораздо хуже, чем на севере. И даже попробовали было покидать бутылки в военные колонны. Ответ бойцов был снят на видео, выложен в интернет и больше мамбеты такое практиковать не пытались.
Мы дошли.
Мы понимали, что никакой секретности в наших дальнейших операциях нет и не будет. Степь большая, но на десятки квадратных километров достаточно одного сочувствующего узбека, чтобы рассказать всей узбекской армии о наших точках дислокации, местах запуска дронов и ракет.
Но мы и не рассчитывали на секретность. Мы рассчитывали на мощь.
Мировая дипломатия тихонько повизгивала в попытках остановить лавину. Не допустим войну и так далее, и тому подобное. Россия в ответ отвечала спокойно: ничего не отрицала, ни с чем не соглашалась, ни за что не оправдывалась и ничего объясняла. Карфаго делента эст и всё такое. Отчаянно старался отговорить нас Китай. Хотя и всем было понятно, что до прямого введения войск не дойдёт. Кричали с Арабского полуострова, возмущалась Турция и Иран. США и Европа почти что молчали. Но вся эта международная говорильня не имела смысла. Отряды талибов были единственными, кто решил помочь Средней Азии прямым военным союзом — они спускались в Таджикистан.
Посольства потихоньку жгли документы, а послы потихоньку готовили объявление войны. Узбекистан, Киргизия и Таджикистан начали мобилизацию. Наши дроны мониторили небо и отслеживали пункты дислокации среднеазиатских солдат. В степях Казахстана расставлялись пункты запусков Гераней и Искандеров. На Урале собиралась с духом стратегическая авиация. Миллионы фпвшек заступали на боевое дежурство.
В эти дни министерство иностранных дел Узбекистана выпустило заявление. Там не было ни слова сочувствия. Оно подчёркивало, что Узбекистан ни за что не в ответе и в своём праве.
Они так ничего и не поняли.
Мы объясним.